Шрифт:
– Это смерть… – выдохнул Сорока.
И тогда парниковый схватился за сердце. Судорожно, рывком, чуть не упав на колени. Погремушка, сначала решившая, что тот полез за оружием, тут же взяла его на прицел. Затем спохватилась, вспомнив, как бедолага отмахивался от крыс голыми руками. И запоздало сообразила, что у застекольщика случился приступ.
Однако девушка ошиблась и во второй раз. Выпрямившись, нелюдь медленно помахал обоим, сообщая, что в норме. Но когда позволил взглянуть себе в глаза, Яну пробрало до костей колким морозом…
Он же ни черта не понимал! Как собака, с интересом наблюдавшая за беседой хозяев. Но едва посмотрел сначала на парня, а затем на нее, Погремушка могла поклясться, что выродок понимает если не все сказанное, то основные моменты.
– Телепат, – беззвучно подытожила сестра. – У них такие водятся, ты знаешь. Он просто читает ваши мысли, не более того. И учится ими управлять.
– Заткнись! – совершенно недружелюбно ответила ей Яна, поглаживая спусковую скобу.
Вероятнее всего, где-то под рабочей одеждой у чужака скрыт ретранслятор-переводчик, с помощью которого охотники обычно опрашивают свидетелей. Забросив арбалет на плечо, Погремушка шагнула к спасенному, одновременно вынимая револьвер.
Сорока вскрикнул. Застекольщик отшатнулся, а девушка приставила ствол «Нагана» к ребрам молчуна, быстрыми движениями обыскав. Ничего не нашла, поразившись пуще прежнего…
И уже собиралась отступить на прежнюю позицию, как парниковый вдруг схватил ее за запястье. Крепко схватил, сила в самце чувствовалась немалая. Яна вскрикнула, рванулась, взводя курок револьвера, но тут в голове словно вспыхнуло. Всего на долю секунды, но будто кто-то явственно начертил перед внутренним взором четыре коротких слова:
«Петр. Отрицание. Причинение. Зла».
Она окаменела, с ужасом уставившись в светло-карие глаза державшего ее существа. Заметила, что Сорока успел обнажить оружие – новехонький армейский «Рогалев», – дрожащей рукой целясь в нелюдя поверх ее плеча. Медленно, словно Ленка оказалась права и ее сестру загипнотизировали, та отвела ствол нагана в сторону.
Спасенный ослабил хватку, но все еще продолжал удерживать ее запястье – выше рукава куртки и ниже края перчатки, прикасаясь к смуглой коже. Вены на его лбу вздулись, по вискам катился пот, оставляя на пыльных щеках извилистые дорожки.
«Объясню. Необходим. Тактильный контакт», – снова пронеслось в сознании Погремушки, и она медленно повернулась к Сороке.
– Опусти-ка пушку, малец… – прошептала Яна, сглатывая комок. – Кажется, этот уродец пытается нам что-то сообщить.
Девушка слышала много баек о подобном псевдоразумном поведении животных. О том, как собаки древности перед землетрясением выталкивали хозяев на улицу. О преданных и умных лошадях, танцевавших под музыку. О питомцах, приносивших тапки или находивших сорвавшихся в колодцы детей.
Но выродок, стискивающий пальцы вокруг ее левого запястья, не был домашним питомцем. Он был результатом кропотливой работы тысяч ученых, причем результатом опасным. Разработавшим и запустившим в массы такую добровольную казнь, как Лотерея…
– Ты чего, егерь? – не разжимая губ, с негодованием выдавил Сорока. Рука все еще тряслась, неровен час, нажмет на спусковой крючок против воли. – Долбанулась, что ли? Отклонись-ка влево, я ему промеж рогов…
– Опусти пушку, – спокойно, не повышая голоса, повторила Яна.
Демонстративно спрятала наган в кобуру, застегнула. И, надменно глядя на создание, назвавшее себя Петром, с вызовом дернула подбородок вверх:
– Ну, болезный, выкладывай, если есть о чем потолковать…
Тот смутился, не улавливая смысла незнакомых слов. Вообще не улавливая смысла слов. Но руку девушки он держал не просто так – прищурился, соображая. А потом невероятным новым узором пустил в ее сознание объемную, выпуклую мысль:
«Благоприятнее формулируй в голове. Аудиальный канал атавизм. Вербальный канал невосприимчив».
Поняв, чего хочет спасенный ею самец, Яна чуть не выругалась.
Ее начало мелко и часто потряхивать, и она встрепенулась, чтобы не выказать слабины. Впервые в жизни егерь вот так близко, лицом к лицу, находилась к млекопитающему, которое презирала всей душой. И не просто находилась, но и готовилась выслушать мысли, внедряемые ей в голову. Образы обрывочные, путаные, наполненные разноцветными завихрениями, отчего каждый из них представлялся фрагментом мозаики, рассыпанной по невесомости ее черепной коробки.