Глаза Лукреции наполнились слезами, но она твердо знала, что отступать от задуманного никак нельзя. Обняла Адриану и Джулию, отдала последние распоряжения:

— Полдня отцу не говорите ни слова. Если он спросит, скажите, что я молюсь в часовне и просила меня не беспокоить.

Потом повернулась к самой верной из служанок и передала ей запечатанное письмо, которое написала прошлым вечером.

— Пожалуйста, отнеси письмо моему брату, кардиналу. Отдай только ему, и никому больше.

Папа Александр во всех вопросах, связанных с государственными и церковными делами, проявлял редкое здравомыслие. А вот в делах сердечных и отношениях с детьми эмоции зачастую брали верх над разумом. Узнав, что дочь покинула Ватикан с намерением укрыться за стенами монастыря Сан-Систо, он и опечалился, и разозлился.

Зачем ему папский престол, если даже собственная дочь отказывается подчиняться ему. Как мог этот совсем недавно милый ребенок преклонять колени перед Папой, целовать перстень и святую ногу и при этом не повиноваться собственному отцу?

Он вызвал Чезаре и Дуарте Брандао. Потом послал за доном Мичелотто.

Когда все собрались в его покоях, спросил:

— Что такого сделал я собственной дочери, которую люблю всей душой, чтобы она вот так бросила меня?

Чезаре, склонив голову, молчал.

Ответил Дуарте, с сочувствием в глазах:

— Возможно, ее позвал Господь, ваше святейшество.

— Дуарте, пожалуйста, не смеши меня. Я еще не старый безмозглый дундук. Есть что-то такое, чего я не знаю, какой-то неведомый мне фактор.

Дуарте кивнул.

— Я и не пытался смешить вас, ваше святейшество, и не выказывал неуважения, просто старался убедить в том, что вам не следует винить себя в тех или иных поступках вашего ребенка. Собственно, она уже вовсе и не ребенок.

Она бежит или навстречу призванию, или от серьезной угрозы.

— И в чем все-таки причина? — Александр повернулся к Чезаре.

Тот не отвел глаз, и какие-то мгновения они прожигали друг друга взглядом. Все эти годы Чезаре не говорил с отцом о своей большой любви из опасения, что для отца она важнее, чем даже для него самого. Чезаре не сомневался, что в любой битве за любовь или власть он окажется в проигрыше. Папа прежде всего требовал от него верности. И даже не хотел думать о том, какой разверзнется ад, если отцу станет известно об его истинных отношениях с сестрой.

О них Чезаре не рассказывал никому. Даже напившись и в постелях куртизанок держал язык за зубами. Слуги, естественно, тоже молчали из страха, что за лишнее слово могут остаться без головы. Но мог ли его отец, будучи Папой, осененным небесами, заглянуть в душу сына? Ответа Чезаре не знал.

Внезапно закаменевшее от ярости лицо Папы смягчилось, он улыбнулся.

— Друг мой, дон Мичелотто. Подбери мне гонца, который будет каждый день ездить в монастырь. Я уверен, что моя дочь покается. Позаботься о том, чтобы молодой человек обладал приятной наружностью и покладистым характером, отличался изысканностью манер и умом. Тогда дорогая Лукреция будет принимать мои послания, и в конце концов я смогу убедить ее вернуться домой.

Дон Мичелотто приказ исполнил. Остановил свой выбор на Перотто, молодом человеке, которому благоволил Александр. Музыкант и поэт, юноша исполнял различные поручения Папы в обмен на кров, пищу и спасение души.

Получив хорошее образование, он приехал из Испании в Рим, услышав о красотах Вечного города. Честный, глубоко верующий, он пользовался полным доверием Александра.

Вручая Перотто свое письмо Лукреции, Александр знал, что оно не дойдет до адресата только в одном случае: если Перотто убьют по дороге. Так он доверял этому молодому человеку.

Когда Лукреция впервые увидела Перотто в саду монастыря, она отказалась взять послание Папы.

— Я не хочу обсуждать мои разногласия с отцом. Лучший для этого способ — не общаться с ним, даже письменно.

Перотто, с длинными светлыми волосами, перехваченными сзади ленточкой, сверкающими глазами, весело кивнул.

— Я понимаю, герцогиня. Я только рассчитываю на вашу добрую волю, ибо, по моему разумению, письмо затрагивает важные вопросы.

Лукреция посмотрела на него, покачала головой и повернулась, чтобы уйти. Села на каменную скамью в дальнем конце сада, глубоко задумалась.

Но Перотто, вместо того чтобы уехать, оставив письмо там, где она могла его взять, исчез на несколько минут и вернулся с гитарой. Попросил разрешения Лукреции сесть на траву и что-нибудь ей сыграть.

Лукреция уже хотела отказать, но лицо его ей понравилось, жизнь в монастыре не баловала развлечениями, и она согласилась:

— Играй, если хочешь.

Перотто приятно удивил Лукрецию: когда он не только заиграл, но и запел, голос у него оказался так же хорош, как и сама песня. Давно уже Лукреция не знала мужской компании, а потому заулыбалась помимо своей воли.