Однажды Перотто прибыл с известием о том, что Лукреция должна вернуться в Ватикан и принять участие в заседании высшей церковной комиссии, которая принимала решение о разводе. Лукреция пришла в ужас. Сжимая пергамент трясущимися руками, расплакалась. Перотто, к тому времени уже по уши влюбившийся в Лукрецию, хотя никогда не говорил ей об этом, прижал ее к груди, чтобы успокоить.

— В чем дело, моя сладенькая? — в тревоге спросил он, отбросив формальности. — Что причинило тебе такую боль?

Она уткнулась лицом в его плечо. О ее беременности знал только Чезаре, но теперь ей предстояло появиться перед церковной комиссией с большущим животом и утверждать, что она — девственница. Поверить ей мог только слепой. Если бы ее отец или кто-то еще узнал о ее состоянии, потенциальный жених, Альфонсо Арагонский, мог отказаться от предложенной чести. Хуже того, враги могли потребовать приговорить к смерти ее и брата, да и отец мог лишиться папского престола.

И Лукреция, довериться все равно было некому, поведала Перотто всю печальную историю. После чего он, благородный рыцарь, предложил не признаваться в связи с братом, а заявить, что отцом ее еще не родившегося ребенка является он, Перотто. Конечно, такое признание не обойдется без последствий, но они будут не столь серьезными, как в случае предъявления обвинений в инцесте.

Предложение Перотто тронуло и испугало Лукрецию.

— Но отец прикажет тебя пытать, потому что под угрозой окажется мой будущий брак, призванный усилить его позиции в Романье. Разумеется, слухов и так полно, но доказательств-то не было, а вот теперь… — она похлопала себя по животу и вздохнула.

— Я готов отдать жизнь за тебя и церковь, — ответил Перотто. — Я уверен, что за добро моих устремлений Господь вознаградит меня, независимо от того, какое решение примет Святейший Папа.

— Я должна поговорить с моим братом, кардиналом, — колебалась Лукреция.

— Скажи ему все, что считаешь нужным, а я готов к любым страданиям во имя любви. Ибо последние месяцы стали лучшими в моей жизни.

Он поклонился и отбыл. Но лишь после того, как она вручила ему письмо брату.

— Письмо это должен получить он, и только он. Ты знаешь, какая мне будет грозить опасность, если оно попадет в чужие руки.

По приезде в Рим Перотто немедленно встретился с Папой, чтобы сообщить, что Лукреция на шестом месяце беременности и отец ребенка — он. Умолял Папу простить его за то, что злоупотребил оказанным ему доверием и клялся, что готов к любому наказанию, дабы искупить свою вину.

Александр внимательно слушал Перотто. В какой-то момент на его лице отразилось недоумение, но он определенно не вышел из себя, не разозлился. Лишь приказал молодому испанцу никому, безо всяких исключений, ничего не говорить. Объявил, что Лукреция останется в монастыре до самых родов. Невесты Христовы поклялись в верности церкви, а потому он мог не сомневаться в том, что они будут хранить ее секреты.

Но оставался логичный вопрос: что делать с ребенком?

Естественно, Альфонсо и его семья не должны были знать о его существовании. Никто не должен был, за исключением его самого, Лукреции и, конечно, Чезаре. Даже Хофре и Санчия могли оказаться в опасности, если откроется правда. И оставалось надеяться, что Перотто и под пыткой не выдаст страшной тайны.

Когда молодой человек собрался уходить, Александр спросил:

— Как я понимаю, ты никому об этом не говорил?

— Ни единой душе, — подтвердил Перотто. — Любовь к вашей дочери запечатала мои уста.

Александр обнял его.

— Береги себя, — напутствовал он Перотто. — Я ценю твою искренность и смелость.

Покинув Папу, Перотто зашел к кардиналу Борджа, чтобы отдать ему письмо сестры. Чезаре побледнел, читая письмо, в удивлении вскинул глаза на Перотто.

— В чем смысл твоего признания? — спросил он.

Перотто, с гитарой через плечо, улыбнулся.

— Моя любовь — моя награда.

У Чезаре учащенно забилось сердце.

— Ты кому-нибудь говорил?

Перотто кивнул.

— Только его святейшеству.

Чезаре с трудом удалось изгнать дрожь из голоса.

— И его реакция?

— Он держался спокойно и тепло проводил меня.

Чезаре встревожился. Он знал, что внешнее спокойствие отца верный признак того, что он вне себя от ярости.

— Поезжай в Трастевере и спрячься там, — посоветовал он Перотто. — Если тебе дорога жизнь, никому ни слова. Я подумаю, что можно сделать, и вызову тебя, как только вернусь из Неаполя.

Перотто поклонился и направился к двери.

— У тебя честная душа, Перотто! — крикнул вслед Чезаре. — Прими мое благословение.

В Риме Лукреция, на восьмом месяце беременности, поднялась перед двенадцатью членами церковной комиссии. Даже одежда свободного покроя не могла скрыть ее состояния. Но в монастыре она ела мало, много молилась и спала, так что, с заплетенными в косу золотыми волосами и чистеньким розовым личиком, выглядела юной и невинной.

Увидев ее, трое кардиналов наклонились друг к другу и начали перешептываться, но вице-канцлер, кардинал Асканьо Сфорца, взмахом руки призвал их к тишине. Потом предложил Лукреции говорить, и она произнесла речь, написанную для нее Чезаре на латыни, говорила так хорошо, держалась так скромно, что очаровала всех кардиналов.