Теплые чувства, вызванные фильмом, не ослабли и к 1 июля, когда состоялось провозглашение Чарльза принцем Уэльским, транслировавшееся по телевидению с заросшего зеленью парадного двора древнего Карнарвонского замка в Уэльсе. До того официальную церемонию провозглашения проходил только один из предыдущих принцев Уэльских, двоюродный дед Чарльза герцог Виндзорский, в 1911 году. Стремясь укрепить связи с Уэльсом, преодолеть историческую рознь, идущую со времен завоевания страны английскими королями в XIII веке, и потушить зарождающийся национализм, королева еще весной перевела Чарльза на два месяца из Кембриджа в Аберистуитский университет. Там он немного выучил валлийский и прошел курс истории валлийского самосознания, получив, как он впоследствии говорил сам, ценные уроки, помогающие осознать, насколько “уникальны и особенны язык и культура Уэльса” и “как важно их сохранить” (58).

Сама процедура провозглашения (инвеституры) была отсылающим к средневековым традициям представлением XX века, поставленным герцогом Норфолкским в современных декорациях, созданных валлийцем лордом Сноудоном, который помимо дизайна занимался и фотосъемками. В расчете на телекамеры Сноудон сконструировал в качестве помоста круглую плоскую площадку из сланцевых плит под минималистичным плексигласовым пологом на стальных шестах, напоминающих пики. На помосте установили три аскетичных сланцевых трона с алыми подушками. Сноудон стремился отобразить “простоту и величие” (59) современной монархии. “Я не хотел красных ковровых дорожек, – объясняет он. – Принц должен был идти по обычной зеленой траве” (60).

Королева против обыкновения сильно нервничала, готовясь выйти на парадный двор. Заметно волнуясь, она спрашивала, будет ли подготовленная для нее речь лежать на троне. Филипп довольно резко ответил, что он понятия не имеет и что “главная героиня она, а не он” (61). Обменявшись колкостями, августейшие особы двинулись вперед, придав лицам подобающее выражение.

Стоя на помосте в ожидании сына, Елизавета II прижимала локтем свою белую сумочку, а в другой руке держала сложенный зонт – излишняя предосторожность для кратковременной легкой мороси. Под взглядами четырех тысяч приглашенных Чарльз вышел из Башни Чемберлена в темно-синем мундире шефа Королевского валлийского полка, на котором поблескивала цепь ордена Подвязки.

Кульминация церемонии наступила, когда он преклонил колени перед матерью, и начался торжественный ритуал вручения сопутствующих титулу регалий, сопровождаемый застенчивыми улыбками Чарльза. Сперва королева опоясала сына мечом с девизом “Ich Dien” (“Я служу”). Затем короновала его венцом из 24-каратного валлийского золота, инкрустированн бриллиантами и изумрудами, обрамляющим бархатную пурпурную шапочку с горностаевой опушкой. В отличие от других королевских корон эта выглядела самой стилизованной: с одной-единственной дугой, увенчанной гравированной державой, и похожими на булавки для галстука крестами, перемежающимися с почти схематичными геральдическими лилиями принца Уэльского.

Возложенная на голову Чарльза корона опустилась почти до бровей, и он поправил ее рукой. На левый безымянный палец сына Елизавета II надела аметистовый перстень, символизирующий единство принца с Уэльсом, а затем вручила ему золотой жезл (как временному правителю) и накинула на плечи пурпурную шелковую мантию с горностаевым воротом, привычным материнским жестом разгладив складки, прежде чем защелкнуть золотую застежку. Приняв клятву верности, королева подала сыну знак встать, и они расцеловали друг друга в левую щеку в знак преданности, скрепляя поцелуем обязательство королевы защищать принца в его служении.

“Наверное, самый волнующий и значимый для меня миг, – писал позже Чарльз, – наступил, когда я вложил свои ладони в мамины и поклялся служить ей верой и правдой и защищать от всех врагов до последних дней своих” (62). Теми же самыми словами клялся его отец во время коронации Елизаветы II, и Чарльзу они казались “чарующими, средневеково-сказочными, но не утратившими актуальности”. Королева тоже соблюдала торжественность, однако несколько недель спустя, за ланчем в Ройял-Лодже, когда Ноэль Кауард сообщил, какой трогательной ему показалась церемония инвеституры, “она тут же развеяла мои сентиментальные иллюзии. Как выясняется, и Чарльз, и Елизавета II едва сдерживали смех, потому что на репетиции корона оказалась слишком велика и накрывала принца, словно колпак свечу” (63).

Свидетелями официального вступления наследника престола в эпоху зрелости стали около пятисот миллионов телезрителей по всему миру. Для Чарльза инвеститура знаменовала начало пути к трону – насколько долгого, он тогда и предугадать не мог.

Королева с личным секретарем сэром Мартином Чартерисом просматривает поздним вечером правительственные документы на борту королевской яхты “Британия”. Март 1972 года. Lichfield/Getty Images

Весной и осенью 1969 года Пьетро Аннигони снова приезжал в Букингемский дворец писать портрет королевы. После пятнадцатилетнего перерыва ему легче было заметить изменения, невидимые для тех, кто общался с сорокатрехлетней королевой изо дня в день. “Она будто сжалась – в чем-то стала более хрупкой, в чем-то более жесткой. Лицо ее во время позирования было живым как ртуть, – улыбка, задумчивость, решимость, неуверенность, расслабленность, напряжение сменяли друг друга, словно в калейдоскопе… (1) На каждом сеансе королева общалась со мной в самой непринужденной, естественной манере, не переставая удивлять и восхищать своей обезоруживающей открытостью” (2).

Художник сразу выложил королеве свое видение будущего портрета: “Ваше величество обречены на одиночество в силу своего положения. Ипостасей матери и жены это не касается, но в роли монарха вы стоите особняком, и именно так я хочу вас изобразить. Если все удастся, то на холсте предстанет женщина, королева – и, соответственно, одиночество” (3). Елизавета II кивнула, осмотрела эскиз, который Аннигони рисовал в течение восьми сеансов, и сказала: “Мы сами не знаем себя. Отражение в зеркале предвзято – и к тому же перевернуто”. Она одобрила намерение портретиста изобразить ее “задумчивой и строгой, но при этом человечной”, величественной, но не приукрашенной. “Я чувствую здесь вдохновение”, – призналась королева.

Сеансы возобновили в конце октября, после возвращения ее величества из Балморала. Между тем мир потрясла первая высадка человека на Луну. Первопроходцы XX века покорили сердце королевы (4) еще в феврале, когда Дэвид Брюс привел в Букингемский дворец Фрэнка Бормана – командира “Аполлона-8”, первого экипажа, облетевшего вокруг Луны, – с супругой и двумя сыновьями.

Ступивший на лунную поверхность 20 июля Нил Армстронг должен был оставить там послание от королевы, записанное на микропленку. Кроме того, ее величество отправила поздравления экипажу “Аполлона-11” “и американскому народу с этим историческим событием” (5). Она восхищалась доблестью астронавтов Армстронга, Эдвина “Базза” Олдрина и Майкла Коллинза, подвиг которых “открыл человечеству новые горизонты познания Вселенной”. Трое героев-американцев прибыли в Лондон в октябре того же года в рамках мирового турне, первым делом побывав в Букингемском дворце, где их приветствовала Елизавета II с семьей. Встреча прошла тепло, несмотря на одолевавший астронавтов кашель и насморк. Во время обмена рукопожатиями гости поклонились маленьким Эндрю и Эдварду, а также отметили, как хорошо ее величество осведомлена об их космическом путешествии.

Теперь королева с неослабевающим интересом следила за полетом следующего экипажа, “Аполлона-12”, который отправился в космос 14 ноября. Она призналась Аннигони, что специально встала на рассвете, чтобы посмотреть телетрансляцию второй высадки на Луну. В течение двух сеансов позирования она подробно рассказывала о том, как продвигается экспедиция, хотя и согласилась с художником, что “при всем восторге и восхищении, более глубокого душевного отклика этот полет не вызывает” (6).

Вторая лунная экспедиция совпала с совершеннолетием принца Чарльза, которое его мать отметила пышным балом в Виндзорском замке с четырьмя сотнями приглашенных. Веселье было бурным и продолжалось далеко за полночь, королева танцевала босиком, скинув туфли. Были и незваные гости – перелезший через стену оксфордский студент, попытавшийся слиться с толпой приглашенных. Королева его тоже видела, по ее воспоминаниям, “он был так пьян, что не мог связать двух слов, кроме нецензурных” (7). Тем не менее, когда молодого человека (который оказался отличником учебы) арестовали, королева простила ему этот дерзкий поступок. Она выразила надежду, что нарушителя не исключат из университета и он отделается “строгим наказанием и испугом”.

Виндзорское празднество было творением Патрика Планкета, 7-го барона Планкета, с 1954 года состоявшего заместителем дворцового эконома, ближайшего советника и друга детства ее величества. Убежденный холостяк, старше королевы на три года, он отличался аккуратностью в одежде, военной выправкой и озорной улыбкой. Кроме того, от координатора частных светских мероприятий Елизаветы II требовался безупречный вкус. Планкет любил украшать Виндзорский замок оригинальными цветочными композициями, сочетая циннии, душистый табак и манжетку с пионами и высокими белыми дельфиниумами, подчеркивая букеты точечной подсветкой. “Вы, наверное, опустошили все оранжереи в Большом Виндзорском парке” (8), – заметила как-то Елизавета II. “Почти, – ответил он. – Кое-что все-таки осталось”.

С подачи Планкета в списках гостей Елизаветы II стали появляться имена из мира искусства – “люди, которые прежде никогда бы туда не попали” (9), – вспоминает заслуженная фрейлина Елизаветы II. Именно Планкет отбирал имиджевые фигуры для неформальных обедов, которые устраивала королева в Букингемском дворце, и даже внес некоторое разнообразие в охотничьи вылазки по выходным. “Он знал всех и вся – вплоть до того, кого недолюбливает принцесса Маргарет, а значит, не захочет видеть своим соседом по столу” (10), – свидетельствует Маргарет Роудз.