Еще почти час продолжался этот спор, порождая сторонников как Потоцкого, так и Калиновского. Но в конце концов печальный пример Желтых Вод все же заставил большинство высокородных проявить осторожность и больше склоняться к тому, чтобы принять бой в лагере, делая вылазки и вынуждая казаков к переговорам.

Почувствовав, что совет может окончательно остановиться на предложении польного гетмана, Потоцкий вновь подхватился.

— Я выслушал мнение каждого из вас, господа. Выслушал внимательно, и весьма признателен вам за откровенность. Однако высшие интересы Польши, ответственность за судьбу армии и судьбу этой войны вынуждают меня принять то единственно верное решение, которое, будучи коронным гетманом, я не могу не принять. Завтра на рассвете мы оставляем лагерь, оставляем здесь все тяжелые возы и, создав походный лагерь из повозок, внутри которого будут двигаться пехота и артиллерия, — уйдем в сторону Богуслава. Прикрывать эту походную крепость будет конница.

— …Которую татары и казаки станут расстреливать до самой Белой Церкви, даже не позволяя нам остановиться и создать нормальный укрепленный лагерь, — язвительно прокомментировал это решение Калиновский. — Завтра же на рассвете я прикажу полкам драгун и пехоте пойти штурмом на казачий лагерь. Если мы и будем отступать, то с боем.

— Приказывать здесь имею право только я! — побледнел во гневе граф Потоцкий. — Только я, великий коронный гетман, имею право вывести войска из лагеря и направить туда, куда сочту необходимым. Завтра же, как только мы протрубим сбор, каждый из вас должен быть на своем месте. И пусть только кто-нибудь осмелится не выполнить мой приказ!

Распустив военный совет, Потоцкий какое-то время сидел в одиночестве — состарившийся, опустошенный, угнетенный страшными предчувствиями.

Он добился своего. Он настоял. Как и положено, его слово оказалось последним и решающим. Однако сейчас, оставшись наедине со своими сомнениями, коронный гетман вдруг с ужасом подумал, что, возможно, его упрямство и станет главной причиной гибели армии, которая здесь, в укрепленном лагере, за валами, рвами и повозками, еще имела хоть какой-то шанс выжить, добиться перемирия или хотя бы просто спокойно молиться в промежутке между боями. Что, оказывается, тоже иногда немаловажно. А там, за стенами полевой цитадели… Что будет там?

— Если уж уходить, то лучше всего — через урочище Гороховая Дубрава.

«Кто это произнес?» — Потоцкий с трудом прервал поток своих сумбурных размышлений и, подняв голову, увидел при свете угасающих факелов приземистую фигуру своего казака, слуги, воина, посыльного, порученца и просто человека, который напоминал ему о доме, о родовых дворцах в Каменце и Варшаве. О многом таком, что начинаешь ценить только на войне, да и то в самый трудный момент.

— Урочище? — спросил уже вслух. — А где здесь урочище?

— Километрах в десяти отсюда.

— Что, очень удобное место для западни? Как урочище Княжьи Байраки под Желтыми Водами?

— О таком урочище — Княжьи Байраки, я, господин граф, ничего путного не знаю. А в этих, которые под Корсунем, бывать приходилось. Как-то с реестровым полком своим бунтовщиков в них вылавливали.

— Бунтовщиков? Значит, это урочище еще более погибельное, чем то, что под Желтыми Водами, — окончательно пал духом коронный гетман. — Будьте вы все прокляты на земле этой сущие, вероотступники и христопродавцы.

Зарудный раздосадованно покряхтел, потоптался у входа и пробубнил:

— Командующий — вы, а значит, вам виднее. Спать прикажете в шатре или в хижине? Чтобы на случай обстрела из орудий…

— На смертном одре. Такой сон тебя наверняка возрадует, а, казак-христопродавец?

— Скорее сам на него лягу. Разве я когда-нибудь предавал вас? Хоть в чем-то перед вами провинился?

Потоцкий покряхтел точно так же, как только что кряхтел один из его надворных казаков.

— Что это за урочище? Ты действительно бывал в нем? Ах да, ты же и родом отсюда, из-под Корсуня.

— Если казаки слишком насядут на нас, мы сможем разбить лагерь посреди урочища. Во многих местах там болота, по которым Хмельницкий ни орудия не провезет, ни конницу свою не пропустит. Татары в лесу, да еще густом, болотном, — не вояки. Пройдем урочище — там и до Белой Церкви на один переход. Замок, гарнизон, ополчение…

— Дорогу до этого урочища знаешь?

— Чего ж не знать? Совсем недавно на охоту с молодым графом Стефаном выезжал, царство ему…

— Так это, значит, вы туда на охоту выезжали… — полусонно пробормотал командующий. Даже упоминание о сыне в этот раз не растревожило его. — Ведь предашь же, русич?

— Служил вам верно, и погибать буду с этой же верой. Вот вам крест.

— Крест?! Да что мне твой крест?! Но кто-то же должен повести. Пойдешь в авангарде, у стремени полковника Бержевского. Но знай, что бы с нами ни случилось, первая сабля падает на тебя.

— Это уж как водится, — смиренно согласился Зарудный. — Да к тому же, на войне. Добро бы еще ваша сабля, чтобы острием — как святым перстом.

«Предаст и продаст, Иуда, — почти с ненавистью посмотрел ему вслед Потоцкий. — Как предали сотни других реестровых казаков; как покинули в самые трудные минуты моего сына Кричевский и Джалалия. Как предал меня и всю Речь Посполитую этот поляконенавистник Хмельницкий. Я почти уверен, что он предаст, но не изрублю его сейчас. Не возведу на костер, не исполосую каленым железом. Нет-нет, так и пойду за ним на погибель свою, на срам великий. На падение славы и вознесение души. Видно, уже завтрашний день будет таким, что войдет в историю Польши как день избиения невинных. Еще один фатальный день несчастного, как сама Польша, рода Потоцких. Но что я могу поделать? Кто укажет мне, где путь истины и спасения, а где — предательства и гибели?»