— И, заметьте, вновь по дороге на Каменец.

— А какие прекрасные дни мы пережили в этом городе! — поддержал его Гяур.

— Неужели эти воспоминания не затмевают даже памяти о пылкой Франции и француженках?

— Могу заверить вас, ротмистр, что стреляют одинаково убийственно и здесь, и на полях Фландрии.

— Но и целуют тоже одинаково страстно. Особенно если и там и здесь целует француженка.

— Вам-то откуда знать, как она целует?

— Да уж догадываюсь.

— Извините, ротмистр, но вызывать вас на дуэль не стану.

И теперь уже рассмеялись оба.

— Полк, — скомандовал тем временем Улич, — кругом! На Винницу!

— Нет, ротмистр, дни, которые мы провели… — продолжил их диалог Гяур, — и которые еще проведем…

— В Каменце…

— …Никакая Франция…

— …И никакой разгром под Корсунем затмить не смогут.

— Так это ваше побоище произошло под Корсунем?

— Можете не сомневаться, что очередной срам польской армии так и войдет в историю войн как погибельная Корсунская битва.

Его вдруг охватило опасение, что битва все еще не выиграна, что поляки еще сумеют прорвать окружение и уйти в сторону Днепра. Лес в той стороне оказался довольно редким, но еще более редким представлялся ему заслон из казаков, замыкающих этот бурлящий каньон, словно забытый Богом и чертями котел ада.

Это было опасение полководца, уже вкусившего уверенности и ощутившего вкус победы и теперь даже мысли не допускающего, что победа может оказаться не столь кровавой и яростной, не столь величественной и впечатляющей, как бы ему хотелось.

— Где Кричевский?! — оглянулся командующий на сотника Савура.

— Там, — указал сотник острием сабли куда-то вдаль.

— А где теперь Чигиринский полк?

— В резерве, у озера.

— Резервный полк, сюда! Всех, кто способен держать в руках саблю или оглоблю, под хоругвь гетмана!

Оказалось, что в запасе у него был уже не весь полк, а всего лишь две его сотни. Остальные были уведены Кривоносом — единственным, кто имел право распоряжаться резервом, — и теперь сражались где-то за завалами, где застряла в болотах артиллерия Потоцкого. Именно там наиболее боеспособный польский полк, состоящий в основном из наемных германских драгун, пытался прорваться через топи и завалы, проложив путь из окружения всему остальному войску.

Хмельницкий со своим резервом прибыл вовремя. Поняв, что восточный склон урочища — самое слабое место в окружении, польские пехотинцы сумели прорваться здесь через окопы и завалы и теснили казаков все дальше в глубь редколесья.

— Где татары? Куда девались ордынцы Тугай-бея?!

— Ушли к низинным завалам, — объяснил какой-то казак, только что сваливший ударом копья ляха-пехотинца. Сам спешенный, он стоял за крупами двух убитых, упавших друг на друга коней словно за редутом, с ловкостью жонглера орудуя обломком копья и длинной драгунской саблей.

— Кто им приказал?

— Польские обозы там.

— Шакалы чертовы! — выругался Хмельницкий. — Даже в бою о грабежах думают.

Пешие и конные казаки резерва ворвались в эту схватку с фланга и, пройдя по всей равнине до крутого изгиба склона, очистили ее от поляков уже в тот момент, когда, казалось, никакая сила не способна удержать их от прорыва. Оттеснив остатки появившейся польской конницы назад, за заранее заготовленные казаками Кривоноса окопы, Хмельницкий приказал закрепиться там и не пропустить через себя ни одного поляка.

— Нам не бегство их нужно! Нам нужен полный разгром! Чтобы вся Польша — от Львова до Поморья — содрогнулась.

Второй, уже более слабый натиск польских драгун казаки отбили из мушкетов и пистолей. Убедившись, что оборона здесь наладилась, Хмельницкий погнал коня туда, к низине, где, в болотах, вершился разгром польской артиллерии и значительной части обоза.

Тот казак был прав: не менее сотни татар топталось по заболоченной низине, несмело пытаясь преодолеть илистый ручей, за которым шла схватка реестровиков Кривоноса с поляками. Тропы и вообще местности ордынцы не знали, а терпения для того, чтобы обойти это болото, у них тоже не хватало. Этим-то и воспользовался Хмельницкий.

— Воины, — обратился он к топтавшим болото аскерам по-татарски. — Слушайте приказ Тугай-бея! Все за мной! Мы прорвем ряды поляков вон там, чуть левее, и захватим эти обозы! Они ваши — таков мой приказ и приказ Тугай-бея.

Его слова тотчас же повторил оказавшийся неподалеку татарский сотник. Со всех сторон болота послышались такие властные окрики и команды, словно каждый второй в этом войске был командиром чамбула.

— Как зовут, аскер? — обратился гетман к подъехавшему сотнику перекопцев.