— Святая правда: это был он.

— Я мог бы сегодня же взять лагерь штурмом, а то и выморить его голодом.

— Вынужден признать, — растерянно пробормотал Чарнецкий.

— Но вместо этого я сниму блокаду лагеря со стороны Чигирина и беспрепятственно позволю вашим войскам уйти отсюда, чтобы присоединиться к основным силам коронного гетмана. Делаю это с надеждой, что такое миролюбие позволит коронному гетману быстрее заключить мир, а мне — направить депутацию Его Величеству королю Польши.

— Поступив таким образом, вы вернете коронному гетману его сына и его войска. Я лично засвидетельствую перед ним ваше благородство. Готов сделать это и перед королем, после чего путь к переговорам будет открыт. Потоцкий вынужден будет пойти на уступки.

— Вы имеете в виду Стефана Потоцкого? — кивнул Хмельницкий в сторону все еще осажденного лагеря, в котором сейчас перевязывали раненых и скорбели по убитым.

— Потребуете каких-либо уступок и от него? — насторожился парламентер.

— Было бы странно, если бы я этого не сделал. Как это выглядело бы в глазах казаков? Ради чего в таком случае они здесь сражались?

— Естественно, естественно…

— Тогда так: ваши войска выйдут из лагеря, мы двинемся вслед за ними, чтобы, встретившись с основными силами, вступить в переговоры. Но для этого мы должны быть уверены, что Стефан Потоцкий не пустит в ход свою мощную артиллерию.

— Разве недостаточно будет слова чести дворянина, которое он даст в присутствии всех своих старших офицеров?

— Я ценю слова чести. Но еще больше ценю артиллерию. Сегодня же генерал Потоцкий должен передать моим казакам все свои орудия.

— Но их много, и нельзя же…

— Вы не поняли меня, полковник. Я сказал: «все орудия», — резко перебил Хмельницкий. — Сегодня же. После этого осада будет снята и путь на Чигирин свободен. Но прежде чем выйти из лагеря, Потоцкий должен позволить реестровым казакам и наемникам самим решить, оставаться в его войске или же перейти на нашу сторону. Причем он должен позволить им этот выбор в присутствии моих офицеров.

— Хорошо. После того как ваши условия будут обсуждены командирами польского войска, я передам вам те условия, которые…

— Это мои окончательные условия, которые теперь уже не подлежат никакому обсуждению. Завтра утром ваш лагерь должен быть оставлен, иначе мне трудно будет удерживать своих казаков. Не говоря уже о жаждущих получить добычу татарах. Вы сами были свидетелем того, что произошло сегодня на рассвете.

— Но что же в таком случае будет с нашим обозом?

— Мы не грабители, господин Чарнецкий. Мы требуем только сдачи орудий. Остальное оружие и обоз остаются с вами.

Чарнецкий облегченно вздохнул: хоть какой-то уступки казаков он все-таки добился. Отказ Хмельницкого от пленения обоза он тут же выдаст за свою заслугу, причем ему нетрудно будет убедить Потоцкого, Сапегу и прочих, что добился этой уступки в сложнейших переговорах.

— Я дословно передам командующему все ваши условия, — с просветлевшим лицом пообещал он и, пришпорив коня, понесся в сторону своего лагеря.

Командир передового отряда испанцев капитан Ромеро поднялся на склон холма и несколько минут осматривал открывавшуюся ему внизу, в излучине реки, большую усадьбу, принадлежавшую одному из богатых местных землевладельцев. Ее дома и всевозможные хозяйские постройки лепились друг к другу, образовывая некий крепостной овал, в центре которого высился двухэтажный господский особняк.

Следовало отдать должное его хозяину: строил он с явной оглядкой на смутные времена и таким образом, чтобы на ночь ворота усадьбы закрывались так, словно они были крепостными. И защищаться в ней тоже можно было не без успеха, используя при этом вооруженных работников и слуг.

Дело шло к вечеру, и капитан получил приказ подобрать место для ночлега полка. Увидев эту усадьбу, он решил, что теперь проблемы выбора уже не существует.

— Ну-ка, господа кабальеро, нанесем визит местным француженкам, — скомандовал капитан двум своим лейтенантам, и еще через мгновение авангардный эскадрон на аллюре ринулся к самозваной сельской крепости.

Тут же бросили стада четыре конных пастуха. Примчавшись к обводу построек, они оставили лошадей и друг за другом юркнули в какую-то щель. В страхе побросали свои мотыги четверо копошившихся неподалеку от ворот работников. Забежать за стены усадьбы они не успели, а потому заползли под две из четырех повозок — с сеном и бревнами, — которые почему-то стояли распряженными по обе стороны от ворот…

Однако испанцев они пока не интересовали. Идальго было ясно, что солдат в усадьбе нет, а прислуга и охрана в пять-шесть человек оказать им достойное сопротивление не в состоянии.