Шрифт:
— Я оставил Ислам-Гирея у Перекопа. Там он поджидал еще одного мурзу с войсками. Думаю, дня через два он начнет переправу через Днепр.
Карадаг-бей извещал об этом таким тоном, что поневоле можно было задаться вопросом: а стоит ли вообще ждать подхода «непобедимого войска ислама»?
Словно подтверждая его догадку, Карадаг-бей как бы между прочим добавил:
— Прикиньте, сколько дней вы подарите ляхам [32] для укрепления своей армии и для прибытия свежих полков, если станете еще, как минимум, неделю ждать здесь подхода орды. Да потом еще две недели вам понадобится, чтобы договориться с ордой, обнаружить, где разбит лагерь поляков и добраться до него… И все ради того, чтобы Ислам-Гирей мог объявить на весь Крым, а также Порте, что он добился блестящей победы над войсками Ляхистана.
32
Лревнее самоназвание поляков, а не оскорбительная кличка, как считают сейчас многие. Другое дело, что со временем оно приобрело ироническое звучание. Нужно помнить, что в ХVII веке татары, турки и другие восточные народы все еще именовали Польшу Ляхистаном. Нередко это название употреблялось в качестве официального.
— Вы правы, Карадаг-бей, или, как выражаются в подобных случаях на Востоке, вашими устами говорит сама мудрость. Вы не будете возражать, полковник, если время от времени я стану прибегать к вашим советам по вопросам, которые касаются взаимоотношений Украины, Крыма и Турции?
— Хану я официально уже не служу. Турции — тоже, хотя и являюсь подданным султана. Но кто в таком случае помешает вам испросить совета у одного из своих полковников, господин командующий?
«По крайней мере теперь к чину полковника он, судя по всему, относится куда серьезнее, чем вначале», — подумал Хмельницкий.
— Сегодня же издам письменный универсал о присвоении вам чина полковника, уважаемый Карадаг-бей. На то время, пока мы как союзники воюем против поляков.
— Уверен, что Тугай-бея это сообщение огорчит не настолько, как мне бы этого хотелось, — улыбнулся полковник.
— Для меня важно, чтобы Тугай-бей тоже не очень-то рассчитывал на помощь хана, а выступил с нами против поляков буквально в ближайшие дни, пока они не опомнились.
— Если я сумел убедить вас, господин командующий, думаю, смогу убедить и Тугай-бея. Хотя это намного сложнее. И, замечу, опаснее.
Два дня спустя разведчики донесли, что коронный гетман Николай Потоцкий создает хорошо укрепленный лагерь на берегу речки Рось, в нескольких верстах от Корсуня. Но, прежде чем основывать его, граф отдал его своим войскам на полное разграбление, после чего приказал сжечь до основания.
— Разве жители города оказывали сопротивление его войскам? — зло спросил Хмельницкий, выслушав доклад об этом начальника своей разведки Урбача.
— Да нет, он вошел в город без боя. Ни одной сабли, ни одной стрелы.
— Тогда чем он оправдывает разграбление и уничтожение Корсуня?! — еще грознее вспыхнул командующий. — Потоцкий находится на своей земле. На территории своего государства. И, насколько мне известно, все еще занимает пост главнокомандующего польской армией.
— Когда будем пытать его, прежде чем посадить на кол, граф станет объяснять свое поведение тем, что немало корсунцев находится сейчас в нашем войске.
— Из-за этого следует сжигать город?
— А еще он объявит это местью за гибель своего сына.
— Его сын погиб в бою, как может погибнуть каждый из нас. — Урбач понимал, что в эти минуты Хмельницкий не его пытается убедить, а самого себя. Аргументы, которые он высказывает сейчас, понадобятся командующему со временем, когда Хмельницкий обратится с жалобой на действия польского командования к королю. Когда нужно будет объяснять причину своего вооруженного выступления иностранным послам.
— Я мог бы сказать проще, — ответил полковник, — действиям Потоцкого вообще нет никакого оправдания.
— Лагерь-то у него крепкий?
— Только-только начал закладывать. Однако место выбрано довольно удачно. Тем более что там еще остались старинные валы, непонятно кем и когда возведенные, но достаточно мощные. Подправить их — и все!
— Расскажешь об этом на совете войсковой старшины, — молвил Хмельницкий. — Нам нужно склонить наших офицеров к тому, чтобы выступать немедленно, пока поляки не сожгли еще десяток городов, пока этот взбесившийся пес Потоцкий окончательно не озверел, пока его войско не пришло в себя после всего, что узнало о битве под Желтыми Водами.
— …О которой уже давно ходят легенды. Не без нашей, естественно, помощи распространяемые, — хитровато ухмыльнулся Урбач. — А уж наших полковников убедить мы сумеем.
Еще через час появились лазутчики, которых несколько дней назад полковник отправил в низовье Днепра. Они донесли, что войска хана подошли к реке и разбили лагерь на левом берегу, готовясь к переправе. Но, судя по всему, с переправой они торопятся.
— И не только с переправой, — заметил Урбач. — Вообще не похоже, чтобы хан слишком уж торопился на помощь нам, на эту войну.