Двигатель вышел на устойчивые обороты, с ворчащим гулом заработал ровно, ни один из восьми цилиндров не пропускал такт. Роке захлопнул капот и приглашающе показал на выезд. Сидевший за рулем Сергей согласно кивнул, подождал, пока Роке снимет шланг с выхлопной трубы, и включил первую скорость, думая про себя, сколько же раз подобное движение производилось внутри этой машины в течение тридцати с лишним лет, да и жив ли вообще первый владелец этого «Плимута»? Кем он был?

Большая черная машина с на редкость «сердитым» дизайном блока фар и решетки радиатора выползла из-под навеса, и яркое солнце заиграло на полировке кузова и восстановленной хромировке стальных бамперов с «клыками». Звук мотора почти не был слышен, вибрация еле ощущалась, ход был удивительно мягким. Словом, все как и положено качественно сделанному автомобилю… Разве что салон подкачал — сквозь перелицовку из дешевого и уже изношенного велюра кое-где торчали заскорузлые, потрескавшиеся остатки кожаной обивки.

Тем не менее, машина по-прежнему вызывала восхищение. Лихоманов в очередной раз поклялся, что когда вернется домой, то купит себе настолько солидную машину, насколько позволят ему финансы. И никакой не джип — только классический седан. Жаль только, что об американском автомобиле с «плавниками» и двигателем в четыреста сил останется только мечтать… Отсюда, с Кубы, даже имея миллионное состояние, никто не сможет вывезти ни один подобный раритет: строжайший местный запрет на вывоз и строжайшее международное эмбарго.

…Норьега действительно привез колдуна Хуана — пожилого черного толстяка с покрасневшими белками глаз и крупным носом. Если внешность еще можно было отнести на гены, климат или возраст, то запах перегара слишком явно выдавал в старике любителя гаванского рома.

Ром, кстати, оказался едва ли не основным атрибутом затеянной спустя час церемонии посвящения в подмастерья. Кем был придуман этот обряд, из какого обычая он трансформировался — это уже вряд ли знали даже самые старые механики, ушедшие на покой. Двое из них, на вид не менее чем девяноста годов от роду, пришли в мастерскую среди прочих приглашенных, как цеховые старейшины. А всего под обширным навесом из рифленого железа собралось человек пятнадцать, включая, разумеется, самого Норьегу, а также некоторых из коллег по ремеслу, держащих свои СТО на городской окраине и в Коста-Роха.

Коллеги, они же конкуренты, как стало Сергею ясно почти сразу после начала работы у Норьеги, были на удивление лояльны друг к другу, несмотря на определенные различия во взглядах, насколько это возможно при социализме и наличии «Большого Брата». Цвет кожи на Кубе — вообще не повод для разногласий. Не забывая о своем кармане, мастера-автомеханики все же помогают коллегам, а то и передают друг другу выгодных клиентов, если вдруг возникает резкая нехватка времени или ремонтной площади. Молодой инженер серьезно подозревал, что цеховое братство не чуждо некоторых мафиозных принципов, вроде круговой поруки, а то и чего покруче.

Присутствующие образовали полукруг вокруг верстака, рядом с которым расположились Хосе Норьега, колдун Хуан, оба автомобильных ветерана, тут же с молотком в руке поставили ученика. На верстаке — литровая бутыль с желтоватой жидкостью.

— Можно начинать? — спрашивает мастер у колдуна и старейшин.

Те кивают. Колдун сидит на корточках и перебирает в старом поддоне какие-то необходимые цацки.

— Очень хорошо, — говорит Норьега и обращается к ученику. — Скажи им, кто ты, откуда, и зачем здесь?

Сергею неловко. Тем не менее он представляется и, как умеет, излагает присутствующим на скверном испанском свои цели. Норьега предупредил его, что врать не нужно. Многие сотоварищи по цеху и так примерно представляют, что ему надо.

Некоторые, правда, издают возгласы удивления, когда узнают, что русский парень учится здесь, чтобы дома открыть свое дело. Возможно, для многих кубинцев, особенно старшего возраста, советские люди по-прежнему в большом авторитете, и то, что кто-то из них вдруг приехал учиться подобному ремеслу на Остров Свободы, вызывает у них недоумение.

— Возражает ли кто-нибудь против того, чтобы этот человек продолжал работать в нашем цехе? — спрашивает Норьега.

Возражений нет. Лишь один из стариков ворчит что-то вроде «все равно ему скоро уезжать».

Тем временем колдун готов. Он держит в правой руке куриную лапу и связку каких-то бубенчиков, издающих неприятный шорох при их раскачивании. Левая рука уже тянется к стакану, куда Норьега наливает из бутылки. Хуан делает добрый глоток напитка, затем окунает в стакан куриную лапу и брызжет, словно священник кропилом, ром в физиономию неофиту. При этом он бубнит что-то абсолютно непонятное для иностранца, который подозревает, что и не все собравшиеся понимают речь колдуна. Тем не менее некоторые слова произносятся достаточно внятно и складываются в переводимые фразы:

— За помощь со всех четырех сторон света — востока и запада, севера и юга… От духов земли и неба, моря и леса… Помощь этому человеку, который должен научиться доброму ремеслу… Откроем ему глаза, развяжем руки, отведем от него порчу…

Лихоманову по-прежнему не по себе. С одной стороны, ему кажется, что это дурацкий цирк, с другой — явно есть что-то зловещее в действиях и словах вудуиста… Неужели это и есть то, что он искал?

По знаку Норьеги Сергей поворачивается к верстаку и ударяет по наковальне, начиная произносить заученные слова «клятвы механика». Хуан при этом брызжет ему на руки ромом из вновь наполненного стакана.