Бенджамен закрыл глаза и услышал, как Гамлет говорит Розенкранцу и Гильденстерну:

«… Мне так не по себе, что этот цветник мирозданья, земля, кажется мне бесплодною скалою, а этот необъятный шатер воздуха с неприступно вознесшейся твердью, этот, видите ли, царственный свод, выложенный золотою искрой, на мой взгляд — просто-напросто скопленье вонючих и вредных паров…»

Его посетила безумная мысль: вернуться, найти того, кто стал причиной его поражения, кем бы тот ни был: маршалом или шефом французской контрразведки, Шульмайстером или Богом, и отплатить! Идиотизм, самоубийство, еще более бессмысленное, чем это поражение… «Что, смерти боишься, — с издевкой произнес он про себя, — проклятый, обманутый дурак!» Шекспир был прав. Быть — вот чего хочешь, когда проигрываешь. Всего лишь быть, как зверь! Он снова порылся в памяти:

Он обращался к самому себе словами, напитанными едкой горечью: Литтлфорд говорил, будто ты удачливый глупец. Ты поверил в то, что правдой является первое, но теперь осталось лишь второе! А ты даже не можешь принять проигрыша, как он, не моргнув глазом. Устраиваешь жалкий цирк перед своими людьми! Паяц! Паяц с Гамлетом на языке! Успокойся, соберись, хватит скулить!

Постепенно Бенджамен успокаивался. Пришел Хуан с подносом, полным еды. Он взял его из рук мальчишки и открыл дверь в чулан. Стоя на пороге, сказал:

— Вставайте, отче, пойдем ко мне.

Батхерст, не говоря ни слова, ждал, пока монах закончит есть, всматриваясь в его лицо с таким любопытством, словно увидал его впервые. Филиппин едва нарушил содержимое тарелок, вытер лоб и губы салфеткой, и с тем же невозмутимым спокойствием, с каким-то пугающим в его ситуации расположением духа поудобнее уселся и ждал. Бенджамен приготовил несколько вопросов, но сейчас, когда их следовало задать, они куда-то пропали, и потому он лишь сказал:

— Ты выиграл, монах.

— Не я, сын мой, выиграла справедливость, являющаяся служанкой Провидения. Я же был обычным предметом, орудием этой служанки.

— Врешь! Ты был орудием французов. С каких это пор Франция означает справедливость?

Монах не отвечал. Бенджамен подошел поближе и спросил:

— Ты не боишься смерти?

— А с чего бы мне ее бояться? Рождения я тоже не боялся. Почему человек должен бояться приговора Спасителя?

— Ну да! Ты мечтаешь стать мучеником! — съязвил Батхерст.

— Нет, сын мой, во мне нет столько гордыни.

— Кто нас предал? Ты?

— Я.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы не предать самого себя.

Бенджамену вспомнились слова Юзефа: «… иногда необходимо совершить малое предательство, чтобы спастись от большего». Он спросил:

— Ты имел в виду Польшу, которой французы, якобы, несут свободу? Те самые, которые обгадили ваш монастырь? Ты же сам говорил, что это плохие люди. Сам сказал: армия сатаны…

— То были не французы, сын мой, а баварцы. Но дело даже не в том. Плохих людей много, я и сам не из хороших. Гораздо хуже те, которые желают убивать невинных младенцев ради собственной выгоды. Человек, который нанял меня для сотрудничества с вами, угрожал убить мою племянницу, если я не стану вас слушать. Так как же я мог быть вам верен?

Бенджамен с ненавистью подумал о глупости Кэстлри и д'Антрагю.

— С какого времени ты играл против нас? — спросил он. — С момента моего прибытия в монастырь?…

— Намного раньше, сын мой.

— И за сколько же тебя купили французы?

— Никто меня не покупал. Я сам пришел к ним и позволил использовать против вас.

— Ага, вот почему ты спас меня в Гостыне, я был вам нужен. Но, ради Бога, почему? Ведь я был в ваших руках, меня арестовали.

Монах лишь развел руками, свидетельствуя собственное неведение.

— Это не мои дела, сын мой, но, возможно, все объяснит письмо, которое передали для тебя.

— Письмо? От кого?