— Зачем же тогда это делать?

Она встала и разгладила юбку.

— Я люблю свою страну.

— Я свою тоже люблю, но…

— Никаких «но», — отрезала она. — В этом разница между нами. Твоя страна — то, что ты видишь из этого окна. Верно?

Он кивнул:

— В общем-то, да.

— А моя страна — вот здесь. — Она постучала по груди, по виску. — И я знаю, что она меня не поблагодарит за мои усилия. Она не собирается отвечать взаимностью на мою любовь. Да это и невозможно, ведь я люблю не просто ее людей, ее здания, ее запах. Я люблю саму ее идею. А идея — то, что я сочинила сама. Получается, я люблю то, чего нет. Как ты любишь свою мертвую девушку.

Он не мог сообразить, что на это ответить, и просто смотрел, как она пересекает комнату и стаскивает с ширмы платье, в котором была на болоте. Когда они выходили из комнаты, она отдала платье ему:

— Сожги его, ладно?

Оружие направляли в провинцию Пинар-дель-Рио, к западу от Гаваны. В три часа дня его вывезли из бухты Бока-Сиега, близ Сент-Питерсберга, на пяти рыболовных баркасах. Дион, Джо, Эстебан и Грасиэла проводили их в путь. Джо успел сменить костюм, который он безвозвратно изгваздал в болоте, на самый легкий из всех, какие у него имелись. Грасиэла пронаблюдала, как он сжигает его вместе с ее платьем, но теперь в ней уже почти ничего не осталось от той дичи, на которую охотились среди кипарисовой трясины. Они сидели на скамье под портовым фонарем, и она то и дело начинала клевать носом, но упорно отвергала все предложения пересесть в одну из машин или позволить кому-нибудь отвезти ее обратно в Айбор.

Когда последний из капитанов баркасов пожал им руки и отбыл, они какое-то время просто стояли, глядя друг на друга. Джо вдруг осознал: у них нет ни малейшего представления, что делать дальше. Чем увенчать эти два дня? Небо стало алым. Где-то вдали, на иззубренной линии берега, за купой мангровых деревьев, полоскался на горячем ветру парус или кусок брезента. Джо посмотрел на Эстебана. Потом на Грасиэлу, которая прислонилась к фонарному столбу, закрыв глаза. Он посмотрел на Диона. Над головой пролетел пеликан, клюв больше брюха. Джо посмотрел на баркасы, которые отошли уже далеко, с такого расстояния они казались не больше бумажных колпаков, какие надевают нерадивым ученикам в виде наказания. И начал смеяться. Ничего не мог с собой поделать. Дион с Эстебаном стояли позади него, совсем рядом, и вскоре они уже хохотали втроем. Грасиэла на секунду закрыла лицо руками и потом тоже стала смеяться, смеяться и плакать одновременно, подглядывая сквозь пальцы, словно девчонка. Она смеялась, и плакала, и ерошила волосы, а потом вытерла лицо воротником блузки. Они подошли к краю причала, смех превратился в хихиканье и постепенно стих, и они смотрели на воду, лиловевшую под алым небом. Баркасы исчезли за горизонтом. Один за другим.

Джо толком не помнил, как провел остаток дня. Они отправились в один из нелегальных баров Мазо, за ветеринарной клиникой, на углу Пятнадцатой и Небраски. Эстебан заранее договорился, чтобы сюда прислали ящик темного рома, выдержанного в бочонках вишневого дерева, и слух об этом быстро разлетелся среди всех, кто участвовал в ограблении. Вскоре обормоты Пескаторе уже смешались с революционерами Эстебана. А потом явились женщины в своих шелковых платьях и в шляпах с блестками. На сцену поднялся оркестр. И скоро все заведение отплясывало так, что казалось, еще чуть-чуть — и по каменной кладке пойдут трещины.

Дион танцевал с тремя женщинами одновременно, с неожиданной ловкостью раскачивая их за своей широкой спиной и у своих ног-тумб. Однако главным танцором во всей компании оказался Эстебан. Он двигался легко, словно кошка на высокой ветке, однако так властно, что скоро оркестр стал подлаживаться к ритму его движений. Он напомнил Джо артиста Валентино в одном фильме, где тот играл матадора: та же отточенная мужская грация. Вскоре половина женщин в заведении пыталась танцевать в унисон с ним или уговорить его провести вместе ночку.

— Никогда не видел, чтобы человек так двигался, — сказал Джо, обращаясь к Грасиэле.

Она сидела в углу отдельной кабинки, а он на полу перед ней. Она склонилась к его уху:

— Он это делал, когда сюда только приехал.

— В каком смысле?

— Это была его работа, — объяснила она. — Он был профессиональным танцевальным партнером, работал в самом центре города.

— Да ты шутишь. — Он приподнял голову, глядя на нее. — А чего этот парень не умеет делать хорошо?

— В Гаване он был профессиональным танцором, — сказала она. — Очень хорошим. Он так зарабатывал, пока учился на юриста.

Джо чуть не поперхнулся ромом:

— Он юрист?

— Был им в Гаване.

— А он мне говорил, что вырос на ферме.

— Так и есть. Моя семья работала у его семьи. Мы были… — Она глянула на него.

— Сезонные работники?

— Так это называется? — Она сморщилась, глядя на него, — похоже, она была не меньше пьяна, чем он. — Нет-нет, мы были фермеры-арендаторы.

— То есть твой отец арендовал землю у его отца и платил ему долей урожая?

— Нет.

— Но именно это называется «фермер-арендатор». Мой дед таким был. В Ирландии. — Он пытался выглядеть трезвым и эрудированным, но получалось это плохо. — А сезонный работник каждый сезон перемещается с фермы на ферму, в зависимости от того, где какую культуру выращивают.

— А-а, — произнесла она, явно недовольная, что вопрос прояснился. — Ты такой умный, Джозеф. Ты знаешь все-все.

— Ты сама спросила, chica. [36]

— Ты меня только что назвал «chica»?

— Вроде бы да.

— У тебя ужасное произношение.

— Как твое ирландское.

— Что?

Он отмахнулся:

— Я просто еще не выучил испанский.

— Его отец был потрясающий человек. — Глаза у нее загорелись. — Он взял меня к себе в дом, выделил мне отдельную спальню с чистым постельным бельем. Мне наняли частного учителя по английскому. Мне, деревенской девчонке.