Эшу громко ахнул; собачка с виноватым видом скатилась с пьедестала.

Как потом разглядели, углы строго вызолоченного переплета были чуть прокомпостированы зубками, корешок чуть потерт, в сгибе страниц кое-где понабился курчавый пух, но в целом массивная инкунабула ин-кварто была как вчера тиснута на шелковом пергамене с рисунком «слоновая кость» и роскошными водяными знаками: глаз, окруженный лучами, геральдические львы и лилии. Шрифт был странен, однако необыкновенной красоты, миниатюры, заставки и буквицы изображали, казалось, весь мир, удивительно и сказочно переплетенный. В рамке из рогатых змей и листов финиковой пальмы и смоковницы Адам и Ева оба откусывали от одного яблока, соединив губы и руки.

— У нас в доме я такой книги не помню, — удивилась Син, когда он привел на место своих дам. — Да и не могло быть у нашего отца книги такой хорошей сохранности. И у дяди Закарии тоже. Он если и работал, то на конкретного заказчика.

— Похоже на мое приданое, — ответила Анна. — Но не помню такого и понять в нем ничего не могу. Я что ж, и родимую грамоту забыла?

— Но это все равно Сирр, да? — спросил Эшу и не получил ответа.

Наконец все сошлись на том, что щенька сплавила книжищу вниз по лестнице — на ступенях обнаружились мельчайшие кожаные опилки, крупицы от золотого тиснения. Волокла в развернутом виде, потому что как еще иначе, при ее росте и силенках, да и рот совсем крошечный, неухватистый. А саму книгу, должно быть, Закария реставрировал незадолго до гибели и нарочно спрятал так, чтобы никому на глаза не попалась — и никому же в голову не могло прийти поискать. Впрочем Эшу сильно в последнем сомневался — от него никакой тайник бы не укрылся, ведь он на чердаке перебирал все до самого малого гвоздика.

— Дядя другое прятал. Ларчик, — внезапно подумал вслух Эшу. — Тот, что пропал.

Еще он вроде бы припомнил, что перенес из книжного развала наверх, желая в ней разобраться, некую отчаянно трухлявую штуковину, тоже первопечатную, также в телячьей шкуре и с похожими картинками, и была она смутно похожа на эту, блистательную. Но что с того?

На том дело и закрыли за непонятностью.

Новый смысл в деле появился совсем близко к концу года.

От постоянного сидения в сетях Эшу уже лет пять как подхватил вирус, который каким-то сложным образом подключился к его генетическим цепочкам и склонен был активироваться раз в году на Рождество. Так, по крайней мере, туповато и невразумительно объяснял врач, прикрепленный к Дому. Днем бывало еще ничего: перемежающаяся лихорадка сменялась душными приливами крови, зимний холод относил приливы в сторону, навевая сладкую дрожь, кружилась голова, временами глючило, но через чуждые образы все-таки ухитрялась просвечивать здешняя реальность. А вот ночью приходили вязкие, неизбывные кошмары о сражениях и славе. Росли волосы — от природы у Эшу были робкие начатки бороды, а тут прорастала львиная грива, как у Меровингов, смыкаясь с окаймляющей низ лица волосяной рекой Барбароссы. Скрипели, распрямляясь, суставы, смертно тянуло в позвоночнике. Утром же все исчезало, будто приснилось. И так добро, если неделю или две, а то и вообще целый месяц!

И однажды, в самый канун поворотной даты, Эшу, лежащему в гараже, приснилось совсем иное. Будто он спит и видит во сне, что взрослая Дряква лежит поперек его груди, щекоча отросшим мехом, а он поглаживает ее сквозь морок и приговаривает стихи.

Проснулся он рано, вполне здоровым и устоявшимся. Щенька с невинным видом лежала у низкого лежбища и усердно лизала ему нагой локоть.

— Она сделала со мной то же, что с книгой, — подумал он. — Переделала и обновила.

Оделся, вышел на мороз.

— Видно и правда, что счастье состоит в следовании обстоятельствам, — вслух подумал он.

По всему горизонту пылало в тумане дымное пламя, окрашивая землю в свой тревожный свет; небо казалось зыбким кристаллом, пространство — расплавленной твердью.

Год щенка плавно перетекал в Год Собаки.

Альдина & Эльзевира

После достопамятного инцидента с путешествием Син через сиррский «сабвей» (или «Метро имени Люка Бессона») и ее свадьбой, которая покрыла всё, что можно, но не всё, что должно было покрыть, ее оставили в Доме на третьих ролях. Воспитанница, которой она по сути была, стажируется на некую руководящую должность, но для беременной, по действующему законодательству, нужна более простая и легкая работа. Так Син окончательно стала кем-то вроде уборщицы пыли, которая вечно оседала на электризованных поверхностях главного зала, а ее чадо уже в чреве матери приобщилось к своей будущей юдоли и с молоком матери всосало книжно-компьютерную грамоту. Решение о переводе принимали, меду прочим, как раз те две дамы, о которых будет сообщено далее.

Если Эшу продвинулся в библиотечном ремесле много дальше матери, то в этом была заслуга дона Пауло, к тому периоду номинального главы, почетного профессора и свадебного генерала в одном лице.

— Прошлое, как бы оно ни было славно, не должно брать взаймы у будущего, — сказал ему на прощание Боргес. — Что делать! Прошли времена, когда я тут заправлял и все направлял, и времена ломаются не в том месте, где хочется. Нет смысла напоминать кому-либо о моей былой репутации, а кое-какие детали — ну, скажем, о Всаднике и его премудрой Крысе — и вообще на ней пятно, а не украшение. Но игра продолжается, мой милый. Что тебе нужно — будешь решать сам. Только не поддавайся противоположному полу и, смотри, не перетрудись, а то от непосильной работы превратишься в памятник самому себе.

Без него на самую верхушку выдвинулось сразу две персоны среднестатистического возраста. Первую, теперь и отныне директора Дома Книги, звали Эльви, Эльвира, что доказывало трогательную любовь ее покойных родителей к поэту Пушкину. Вторая, ее заместительница, а также по совместительству директриса библиотечного колледжа, была немного постарше и звалась Альда, что произошло от увлечения предков «Песнью о Роланде». (Не стоит и говорить, что увлечение эпосом и лирикой было по преимуществу заглазным.) Стараясь придать имени недостающую ему женственность, его почти сразу же изменили в Альди. Ну, а поскольку в библиотечной среде были модны прозвища с отсылкой в литературу, библиографию и книжное дело, коллеги не обращались к дамам иначе, как соответственно к Эльзевире и Альдине. Несколько позже их последователи во внутрипартийной борьбе звались не иначе, как эльвами и альвами, чтобы не путать людей с раритетными изданиями.

Альдина, старшая по возрасту, как и детища одноименного издателя, была небольшого росточка, стройно-пухловатая, чуть цыганистая. (Цыган в Библе знали из иллюстраций к Пушкину, Борроу-Лавенгро и братьев Олди, изданных в виде комикса или лубка.) Изящный нос, небольшой рот, тяжелый подбородок; лучистые глаза карего цвета смотрели с вызывающей искренностью. Волосы, с недавних пор темно-каштановые, как в ушедшей юности, сидели на голове аккуратной шапочкой. Ее стильные костюмы из шотландки были в такую большую клетку, что в каждой можно было поместить всю Альди — или, по крайней мере, одну из ее любимых собак. Собаки у нее тоже были стильные, сменяли одна другую, максимально приближаясь к некоему идеалу. Рассказывала она о своих питомцах с большой охотой и увлечением, даже в ущерб рабочему времени.