То ведет в небесный рай

Мостик, нам знакомый».

— Браво! А теперь щелкай мышью, авось железо не рванет!

И тут перед ними открылось подобие живой картины: поле, через колышущуюся траву были видны извилистые дороги. Ветер был нетороплив, жарок и мощен, как хороший конь. Небо было цвета земли, земля — цвета неба. Внутри живого изумруда легкий туман стелился над озерной водой, мелкие розоватые цветы облачками отражались в вечерней заре.

«Что будет со мной там, снаружи, пока я брожу в виртуальности? — подумал Эшу. — Как притвориться — просто спать или делать вид, что я бодрствую среди вечных рецептурных распечаток, дамской болтовни и сплетен, книжной пыли и мышиных запахов? Ладно, если не думать, то та моя сторона сама за себя постоит».

— Правильно мыслишь. Ведь что делает твое тело в твоих особенных снах? — спросила Крыса, наклонясь над его правым ухом. Почему-то она, слегка уменьшившись, сидела у него на плече, как ангелок или ручное животное Карабаса. — Само о себе заботится. Так что давай действуй!

И он пошел по той тропе, что первая легла ему под ноги.

Эшу наслаждался живым воздухом поля. Тропа привела его к воротам высотой почти до неба, к которым вело широкое, как паперть, крыльцо из плоских известняковых плит. Ступени были по виду природные: так выветрилась порода. Ворота, которым они вели, выкованы были из звенящей бронзы, которая отзывалась на любой порыв ветра. Две птицы, по одной на каждом створе, смотрели на внешнего зрителя и друг на друга: лица были человеческие, у одной грустное, у другой — слегка улыбающееся, но нельзя было с точностью определить, кто из них печалится, а кто смеется над человеческим неразумием.

— Во сне я видел такие врата, — сказал Эшу, — только вокруг ничего не было.

— Не такие, а именно эти, — поправила Крыса.

— Голубиная Книга, — продолжал он зачарованно. — Птицы Сирин и Алконост.

«Лишь далеко, на океане-море,

На белом камне, посредине вод,

Сияет книга в золотом уборе,

Лучами опираясь в небосвод».

— Обложка, всего-навсего, — Крыса положила свою лапку на его длиннопалую кисть. — Заболоцкий это знал. Щелкни-ка вдругорядь.

Тут он заметил, что механическая мышь, какая-то странная, без хвоста и со светящимся брюшком, так и осталась в его правой руке. И щелчком открыл створки, которые подались с мелодичным колокольным звоном. Оттуда хлынул свет — это был тот световой колодец, что и в зале Дома, но как бы более проницаемый и склонный к превращениям.

— Свет есть очаг, книга есть дверь за очагом. Всегдашний ключ — стихи, — забормотала Крыса. — Вспоминай же!

— Стихи тоже вводить надо. А ни иконок, ни пустых рамок я никаких не вижу. Если прямо по столбу щелкнуть? Кто-то говорил, что в нем сокрыты все книги и все книжные истины, так пусть сам выбирает, что ему надо.

— Отчего ж не попробовать, — вздохнула Крыса. — Хотя, с другой стороны, самый короткий путь к смерти — не всегда самый увлекательный. Может быть, еще что-нибудь выдумаешь?

— Вроде есть подходящие стихи. Только я не у самого поэта прочел, а в сказке моей любимой. Не к случаю, наверное.

— Все равно валяй.

— Как? Клавиатуры нет.

— А ты голосом.

— Ладно, авось не рванет, как вы говорите.

И начал:

«Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет.

Разрушающий будет раздавлен,

Опрокинут обломками плит,

И, Всевидящим Богом оставлен,

Он о муке своей возопит.

А ушедший в ночные пещеры

Или к заводям тихой реки

Повстречает свирепой пантеры

Наводящие ужас зрачки.

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть».

— Вот это и в самом деле алгоритм! — воскликнула Пресвятая Крыса, услышав четырехчастное стихотворение пророка, который, не любя символы, то есть иконы и заместители реальности, свято верил в мощь первозданного Слова. — Ты смотри, все куда-то пошло-поехало.

В самом деле, курсор оптической мыши пробежал по изнанке переплета солнечным зайцем и как бы сам лег на световую колонну белым лунным серпом. К удивлению обоих, раздался тихий аккорд, и на экране появились три значка: копье с едва видным навершием, прямой тонкий меч и плоская чаша. Фигуры не стояли на месте, танцевали, накладываясь друг на друга: копье пронзало чашу, чаша становилась гардой клинка, шпага скрещиваясь, сливалась с копьем.

«Когда соединятся вдруг

Копье, и меч, и чаша в круг…»

— произнесла Крыса ведомые ей стихи Закарии.

— Удивительные знаки, — говорила тем временем Крыса. — Копье бога Луга, майский шест с колесом наверху и лентами, атрибут дня Бельтану и Вальпургиевой ночи — тонкий, узкий и гибкий. Меч бога Нуаду, то же меч, взятый из хвоста дракона, от корней дерева, деревянный меч — прекраснейшее орудие для того, чтобы учиться неубиению. Его обладатель не любит пускать его в ход, но при случае тем вернее дарит смерть. Чаша Дагды, древний рог изобилия, Грааль, кашкуль дервиша, этого добронравного и возвышенного пьянчужки, наполняемый пищей для души и вином благодати.