— Час от часу всё чудесатей. А где они?

— Зверюшки? Стерегут снаружи, в туннеле. Здесь им жарковато.

— Ты-то сам хоть от человека родился?

— От женщины, причём красивой. Почти как ты сама. Нас много было, сыновей, потому что Шагающий с Ветрами Странник хотел нами спастись от одиночества. Все, кроме меня, под конец захотели прибить батюшку к земле и забрать у покойника власть. Так что под конец в живых остался один я. Как перст.

— Нет жены?

— Не пошла ни одна. Отца, что ли, боялись — он меня одного удостоил своего личного воспитания.

И Унктоми начал рассказывать, попыхивая трубкой и время от времени глубоко из неё затягиваясь.

— Когда я был ещё совсем мальчишкой, матушка моя ушла на небо, где была её родина — там давно уже стояла типи её брата, Звездного Юноши, и шатры сестёр, которые спускались на землю от любопытства и по нечаянности. Тотчас в холодном и хмуром вихре явился мой отец Хастур, но даже не подумал меня утешить: сразу дал мне работу. «Сделай себе новую палатку из бизоньих шкур, потому что в этой поселился дух злой лихорадки, — сказал он, — устрой её потеплей и заготовь побольше еды». Едва я последовал совету, начался снегопад, снег падал непрерывно в течение многих лун и засыпал мой шатёр снаружи, так что он стал похож на вот это самое иглу. По указке отца я соорудил себе круглые лыжи-снегоступы, которые позволяли охотиться: мирные звери уходили от меня с трудом, а от хищников я убегал сам. Также я всё время пополнял запасы, потому что зима задалась на диво суровой. Под конец дошло до того, что сами хищники: волки, лисы и вороны, — пришли к моей двери попрошайничать, и я помог им едой, потому что не годится, чтобы разнообразие жизни истощалось. И без того самые крупные свирепые звери в большинстве своём умерли от холода и голода.

Однажды, когда снова появились голодные, снег стал выше верхушек жердей типи, но в яме внутри неё горел ясный огонь. Я лежал у него неподвижно и спал, испачкав лицо сажей, чтобы оно казалось серым.

Тогда волк завыл, лис затявкал, и ворон карканьем рассказал об этом всем лесным племенам. Все они сказали с радостью, но и с печалью тоже: «Теперь он умирает или мертв, и у нас больше не будет с кем воевать и от кого кормиться!»

Всё это было мне хорошо слышно.

Тогда я поднялся от очага и сказал всем собравшимся:

— Когда я голоден, я буду воевать с вами, чтобы сохранить и отстоять свою жизнь. Но когда я буду сыт и благополучен, а вы — нет, вы сможете рассчитывать на мою помощь. Пусть отныне так и будет!

Мы поклялись в этом друг другу, и весь лес это слышал.

Тем временем приближался конец зимы, когда она особенно лютует напоследок, а у меня ещё оставалось немного провизии. Да и костёр горел так жарко, будто его раздували добрый западный ветер Манабозо и тёплый южный Шевондази.

И вот пришли ко мне звери — Волки и Вороны, Орлы и Рыси, Медведи и Лисицы — и говорят:

— Мы кормили тебя собой всё это время и волей-неволей отдавали часть нашей добычи, теперь и ты нас защити: твой отец, злой северянин Хастур, который поёт нашими крадеными голосами, гонится по пятам и хочет нас пожрать или заморозить.

— Идите к моему огню, — коротко ответил я.

Все они боялись света и жара, но делать было нечего.

И вот я поставил их за горящий очаг, как за ширму, но до того вырвал из орлиных крыльев несколько гигантских перьев, соединил в опахало и заткнул в волосы, скрученные жгутом.

Тут типи зашаталась, полог откинулся, словно от порыва ветра, и в проёме появился мой отец. Был он страшно зол, ибо, в отличие от меня, ему давно не попадалось хорошей еды.

— Я взял твою мать по доброму согласию. Я помог тебе, когда ты остался сиротой, — проревел он. — А ты, наверное, хочешь меня убить, как прочие мои детки?

— Нет, отчего же, — ответил я. — Но разве твоя жизнь — это непременно смерть других, тех, с кем у меня нынче договор?

И мы стали бороться рядом с очагом. Он был меня куда сильнее, однако пламя разгоняло мою кровь, она прямо-таки бурлила от ярости, а Хастур потихоньку начал таять, начиная с когтей на кончиках пальцев. Потом дело дошло до самих пальцев, он начал хромать, и тиски его рук, которыми он сжимал мои рёбра, ослабели. Но самое главное — от наших рывков и толчков веер то и дело бросал в ледяное лицо Хастура снопы и пригоршни искр, и оно покрывалось рытвинами! Оттого было похоже, что я насылаю на него Черную Смерть — оспу.

От всего этого отец изрядно ослаб и запросил перемирия. Но я ответил:

— Не хочу, чтобы ты и дальше истязал мой народ.

— Я твой отец, — ответил он. — Вспомни, как я помог тебе.

— Верно, — ответил я. — Оттого я и не бросаю тебя в огонь, которого ты до смерти боишься.

Однако я поднял его кверху и вышвырнул наружу с такой силой, что дрогнула уже вся земля окрест.

— Вот теперь мир, — сказал я.

И договорились мы, что не будет Хастур лютовать без ума и пожирать всех подряд, а небесных женщин — насиловать и бросать. Лучших же своих детей от диких животных пускай даёт мне в услужение.

Так и было сделано. Перестал лесной народ бояться Хастура, ибо не брал он ничего сверх положенного и не зверствовал без удержу. Так же делал отныне и я, и дары мне были щедрыми.

Шли годы. И вот однажды летом сказал мне мой отец:

— Ты победил звериный народ и противостоял силе стихий. Ты подчинил землю своей воле — но тем не менее ты один! Настало время тебе отправиться в странствие, найти женщину, которую ты сможешь полюбить, и с её помощью рассселить на земле свой приплод.