Оба знали, что предстоит новая разлука. «Кольцо должно замкнуться, все начертания о тебе — исполниться», не раз говорил Марине её новый любовник.

И еще он цитировал какого-то философа: «Любая встреча начинается с прощания».

А потом Паук коснулся носом губ девушки, запряг в нарту семерых самых крупных своих «ребяток», усадил и плотно застегнул на ней полость — не для тепла, для большей надёжности.

— Они пойдут сами — на это их ума достанет с избытком. Высадят куда надо и вернутся ко мне. Ты тоже вернёшься, я думаю, но куда позже.

— Откуда, Унктоми?

— Вы называете их антиподами. Древний континент, на берег которого впервые выползла морская жизнь — просушить кистепёрышки. Не вспоминай противоречивых научных истин: перед лицом единственной это тебе не поможет.

Тут он хлопнул в ладоши и пронзительно крикнул:

— Я-ра-ра-рай! А ну пошли!

Рогатые медведи, ловко перебирая лапами, помчались по рыхлому снегу, время от времени делая скачки, всё выше и выше — и вдруг под ноги им подстелилось облако густого, бледно-молочного цвета.

Они летели.

Если бы Марина, как и прежде, до того полёта в зрячем вихре, оставалась земной женщиной, — ей было бы не выжить. Однако и холод, и разреженность атмосферы, и невероятная скорость, которая поначалу только что не сорвала её с саней, — всё это было не бедой, но лишь обстоятельствами.

Хотя пока эти обстоятельства не зависели от неё никак; женщина даже откинулась назад и задремала от мягкого, неуклонного ритма, от монотонного зрелища простирающихся внизу равнин и громоздящихся гор. Спала — и видела сны безвременья.

Когда далеко внизу запела и позвала флейта, время вернулось.

Упряжка, натянув ремни и рассыпавшись по небу, словно хвост опрокинутой кометы, летела вниз, в скопище темнеющих крон, узких долин и бурных потоков, низвергающихся по склонов. Прошла параллельно земле (тут Марина запоздало испугалась), скользнула вдоль пенного ручья и плавно, как лебединая стая, опустилась на его берег.

Вокруг теснился многочисленный лесной народ. Стволы деревьев были, словно контрфорсами, подпёрты широкими и плоскими, как доски, корнями, увиты яркими цветами и лианами. Цветы росли прямо на ветвях и перебрасывались с дерева на дерево пышными гирляндами. Марина признала фикус, железистое дерево, эвкалипт, панданус, жёлтую и белую сосну, лавровое дерево и пальму — кто-то извне подсказывал ей слова. Многие растения, целые небольшие деревца жили на дереве-хозяине, спуская корни вниз наподобие прядей и отыскивая почву на ощупь — то были баньян, способный задушить дерево-матку в своих объятиях, и колючий ротанг. Гигантский папоротник, величиной с пальму, раскинул свои опахала, в его тени бамбук прорастал гигантской свирелью Пана. Араукария стояла изящным новогодним подарком. Каждое дерево или цветок были неповторимы.

«Гондвана», — выкрикивали и пели многоцветные попугаи и райские птицы в ветвях. «Древняя Гондвана, заповедник и средоточие земной жизни», — снова после передышки запела цевница — полным и пленительным голосом, чьи струи переплетались с серебряной пряжей небольшого водопада.

Марина оглянулась по сторонам, ища взглядом того или ту, кто играл.

На берегу ручья, к стволу огромного каури был прислонён камень, на камне сидела девушка, чьи стройные ноги, оканчивающиеся копытцами, были в курчавой тёмной шерсти, а крошечные груди были голы. В тёмных кудрях светился гребень или венчик из двух до блеска отполированных дуг, смыкающихся надо лбом заостренными концами, ясный лоб пересекали ломаные брови, похожие на двойной прочерк молнии. В глазах прыгали изумрудные искры. Некие мелкие существа удивительного вида — прозрачные змейки, шестикрылые бабочки, рыбки-вуалехвосты, парящие в воздухе улитки и червяки — мелькали вокруг неё, то втягиваясь в густой мех лона и бёдер, то опять выпутываясь наружу.

Вот к слегка вытянутым губам красавицы и были прислонены все семь стволиков бамбуковой флейты.

— Кто ты? — шёпотом спросила девушка.

— Фа-туа, — по слогам и ладам ответил ей бамбук. «Фа» прозвучало на подъёме, слог «туа» или «та», в середине которого уста сомкнулись, будто в поцелуе, — ниже на два-три тона.

— Фатва?

«Фатуа».

— Фатуа.

— Верно, — улыбнулась девушка. — Жена бога Фавна.

— А, может быть, сестра?

— Для этого лукавца что супруга, что сестра — всё едино, — Фатуа отложила свирель и приподнялась навстречу. Голый округлый зад и мохнатые бёдра обмахнулись роскошным волнистым хвостом, заплетенным в три пряди.

— Это ты меня позвала, Фатуа?

— Само по себе получилось, — снова улыбка и смех. — Мы же с тобой сёстры по мужу, вот и стало любопытно. Он говорил тебе, что обледенелые косицы надо либо переплести, либо обрезать? А ведь не сделали ничего. Как только вши там не завелись: наверное, из своей трубки дымом обкуривал. Что смотришь не в лицо, а на тыловые части? С такими рожками, как у меня, козий обрубок не смотрится. Сатиры, между прочим, почти все с лошадиными опахалами.

— Спасибо. Тут красиво. Что это вокруг тебя?

— Кто? Мои дети, — поправила её Фатуа. — Они витают вокруг, они стареют час от часу. Я должна всё время обновлять их — поглощать, вбирать вовнутрь и рождать заново. Тебе не требуется такого. У тебя мириады детей величиной с горчичное зернышко каждый — это так только говорится, потому что из горчичного зерна вырастает могучее древо, — они как атомы и родятся лишь однажды.

— О чем ты говоришь? Я про лес спрашиваю.

Марина приняла всё то непонятное, о чем ей сказала сатиресса, как бы не думая, и обвела мимо себя по дуге. В какой раз повторяется похожее?