Серафима улыбалась жизни, как могут улыбаться ей только очень добрые и очень молодые люди. Семнадцати лет она поехала строить Комсомольск, потому что многие тогда потянулись из села на большие новостройки, и она не осталась в стороне. Жизнь в молодом городе была бурной и интересной. Днем она штукатурила дома, а вечером ходила на курсы медицинских сестер. Ей нравился труд сам по себе, нравилось ощущение усталости, сознание силы своей и возможности быть полезной тому обществу, среди которого она выросла и воспитывалась.

Когда тихо и достойно скончалась бабка Матрена, завершив свой многолетний путь по земле, Серафима уже знала, что этого не избежать и жить вечно невозможно.

И следом шла новая мысль — кто-то должен на земле заменить бабку Матрену, иначе земля очень скоро может опустеть. И поэтому она вернулась в село, получив специальность штукатура-маляра и удостоверение младшей медицинской сестры.

Матвей никогда не был ей дорог так, как может быть дорог самый близкий человек. Но он был отцом ее дочери, и она старательно и упрямо пыталась делить свою любовь поровну. Впрочем, очень скоро она поняла всю беспредельность того пространства, которое отделяет притворство от правды. Нельзя, невозможно любить землю и не ненавидеть зло. Самое странное тут в том, что не ты идешь к земле, а она сама стремится к тебе, со всем своим простором, певучестью и теплом. И ты не в силах устоять, как бы черств и жесток ни был душой. Вот и она пыталась угнаться за любовью, ухватить ее, притянуть к себе, пока не поняла, что любовь — пава с характером и приходит она только по своему желанию. Казалось бы, тут и точка семье Серафимы, предел, ибо жить с нелюбимым человеком — что может быть хуже такого наказания? Но русская женщина издревле славится добротой, и доброта эта, может статься, ничего, кроме бед, не дает ей, но отними доброту от нее — и лишится земля, может быть, самого безалаберного и самого прекрасного детища своего. И Серафима, нисколько не тяготясь и не ставя себе это в заслугу, искренне и безропотно несла свой нелегкий бабий крест до той поры, пока не пришла привычка.

И вот замышляет человек свою жизнь, прикидывает, стремится наперед угадать, и кажется ему, что теперь вот уже все известно и, слава богу, вроде бы неплохо должно это все сложиться, а в это же время совершенно обалдевший от неожиданной фортуны человек, ловко оболванивший в общем-то неглупый народ, кричит с трибуны: «Нах остен!»

Стихийное бедствие — всегда неожиданность: дома горят ночью, реки разливаются в солнечную погоду. Но была и остается самой неожиданной на земле — война! Как бы ни готовил человек себя к ней, как бы ни вооружался, он до последней минуты не верит тому, что она возможна, ибо война противна человеку.

С первых же дней потянулись из Покровки мужики на фронт. Но ушли не все, некоторых оставили на брони, и среди них Матвея, как бригадира рыболовецкой бригады.

Ночью Серафима спросила мужа:

— Матвей, а ты и в самом деле на фронт не пойдешь?

— Дак оставляют, чего же идти, — ответил Матвей.

— Шел бы, — ласково попросила Серафима. — А я уж тут умру, но за двоих управлюсь.

Матвей заворочался в постели, засопел, потом сердито пробурчал:

— Не твоего это ума дело. Спи лучше! Там знают, кого отправлять, а кого здесь придержать. Или ты от меня решила избавиться?

Серафима не ответила, чувствуя, как что-то тугое и жаркое зарождается в груди.

— Другим бабам-то в радость, — обиженно говорил Матвей, — а ты, бесстыжая, и скрыть-то своей нелюбви не можешь.

— Тогда я пойду, — спокойно сказала Серафима.

— Что? — Матвей приподнялся на локте. — Ты че буровишь-то, дура полоумная?

— Кому-то ведь надо идти, — вздохнула Серафима, — из каждой семьи должен быть солдат. Иначе мы его не одолеем. — Подумала малость и решительно добавила — Тут вот и повестку мне, как младшему медперсоналу, доставили, так что…

— Да я, — вскочил Матвей, — я тебе ноги повыдираю и спички вставлю, только сунься попробуй в военкомат. Вояка нашлась… Я тебе покажу повестку, а ребенок у тебя? Ее-то куда? В Амур или в приют прикажешь сдать? Или на меня надеешься — не надейся! Я в няньках ходить не собираюсь…

— Иди тогда ты!

Матвей коротко и сильно ударил ее в лицо. Свекор завозился, кашлянул, потом медленно и спокойно сказал:

— Еще раз стукнешь ее, как собаку удавлю и шкуру сдавать не буду.

— Подожди, подожди, — Никита тяжело опустил руку на стол, — ты как думаешь, почему мы войну выиграли, почему мы, а не они? Вот как ты на этот счет думаешь?

— Надо было, вот и выиграли, — щупленький Осип в этот раз был на удивление трезв и сосредоточен: Серафима давно уже не помнила его таким и тихо удивлялась. — Народ захотел победить и победил, чего уж тут хитрого?

— А ты думаешь, фашисты не хотели победить? — Никита, кажется, был доволен ответом Осипа и, благодушно улыбаясь, гнул в разговоре какую-то свою линию. — Им, может быть, эта победа в сто раз нужнее была, а они вот взяли и проиграли нам войну. Почему?

— Ну, командующие у них, наверное, были похуже наших, — неуверенно ответил Осип, — да и сам немец потрусливее русака.

— Стоп! Никита поднял руку. — Стоп, Осип. Это ерунда. Немец завсегда хорошим воином почитался, иначе бы он под Москву не закатился. Иначе бы нам грош цена, что так далеко допустили.