Теплым ясным утром в середине сентября 1919 года мы с Ордынским покинули Гомель.

По улицам, уже посыпанным золотым осенним листом, подъехали мы к маленькому вокзалу, окруженному чахлыми деревьями, и погрузились на одну из бесчисленных платформ товарного состава, направлявшегося в Жлобин. Поезд шел медленно. На платформах виднелись кучки жавшихся, пугливых людей, потому что с каждым километром мы приближались к фронту. Нам предстояло действовать так, как действуют контрабандисты, спекулянты и другие бегущие на Запад темные личности, и избегать общения с нашими официальными органами.

В Жлобине маленький еврейский домик был наполнен странными людьми. Сквозь стены грязной комнатушки мы слышали разговоры о том, как поляки расстреливают всякого, переходящего границу, какими путями нужно ехать, где нужно покупать и как прятать кокаин.

Улицы маленького городка спали, когда мы выехали на платформе, подвозившей оружие, полушубки и провизию на фронтовые участки, к бронепоезду, стрелявшему через Березину в сторону Бобруйска.

День был довольно жаркий. Красноармейцы в расстегнутых гимнастерках проводили нас в деревню к командиру бронепоезда, сидевшему на лавке перед домиком. Группа крестьян толпилась вокруг него. Впереди с шапкой в руке стоял седобородый старик, держа курицу и яйца в платке.

— Не стреляй, батюшка, всю деревню спалишь: вот тебе яички, вот тебе курочка, не стреляй.

— Возьми яйца, старик. Я сам из крестьян, мне каждую избу жалко. Но что же делать, если поляки из вашей деревни не вылезают?..

Мы стояли и слушали.

В избе, пока мы разыскивали на карте, где находятся наши последние посты, командир рассказывал, как каждую ночь пьяные польские офицеры ведут эскадроны в кавалерийскую атаку на бронепоезд, как секут их из пулеметов. В углу его скромного жилища были сложены трофеи — высокие четырехугольные конфедератки.

Чтобы пройти через фронт, нужно было ехать в сторону, деревнями, параллельно линии фронта. И вот с разрешения штаба полка, занимавшего один из участков фронта, мы проезжаем мимо последних советских часовых. Никто, даже наш еврей-возница, не знает, какие деревни заняты поляками. По дороге, ведущей через густой лес, мы приближаемся к деревне. Уже вечер, кругом тишина. Мы въезжаем в деревню по широкой улице, почти совсем потонувшей во мраке, и видим: на площади собралась большая толпа. Отъехав за угол, слезаем с воза и осторожно подходим к задним ее рядам. Молодая баба с расширенными от страха глазами спрашивает нас шепотом, кивая в сторону всадников в толпе:

— Кто это, красные аль поляки?

Всадники одеты, как крестьяне, но вооружены. Они задают вопросы старосте, поворачивают и мчатся галопом в сторону расположения советских частей.

В поисках пристанища мы попадаем в большую избу. Хозяин расспрашивает нас пытливо, разглядывая и поглаживая бороду: что мы за люди, куда едем и зачем. Наконец, после долгого раздумья, он ведет нас в сарай. Мы ложимся на пахнущее свежее сено и с наслаждением думаем о сне, но вдруг вздрагиваем: двери захлопываются, и слышно, как щелкает тяжелый замок: мы заперты. Начинаем думать о багаже: два чемодана битком набиты очень ценным грузом. Что, если хозяин заинтересуется и откроет их? Стучим в тяжелую дверь, никто не отзывается. Усталость берет свое, и мы засыпаем..

Рассвет. Сквозь щели в стене и под дверью, в маленькие оконца под самой крышей пробиваются лучи солнца. Скрипит и открывается дверь. Перед нами, склонившись в поклоне, стоит молодуха — хозяйская жена и держит Две крынки молока. Веселеем от запахов сена и утра, от парного молока, от ласковой женской улыбки и с легким сердцем едем дальше. Опять перед нами молчаливый лес. Чувствуется, что где-то близко река. Подъезжаем к Березине. На этом берегу — деревня Углы, напротив, на другом, — деревня Холмы. Надо переправиться через реку. Там нас должны ожидать…

Деревня кажется пустой, но на улице, в самой середине деревни, стоят пятеро крестьян. Один из них шатается, размахивая перед собой пустой бутылкой; второй что-то кричит; трое качаются в обнимку. Наш возница робеет и хочет свернуть в сторону, но мы уже замечены. Крестьянин с бутылкой подбегает к нам, хватает лошадь за уздечку и кричит пронзительным голосом:

— Что вы за люди? Где пачпорт? Почему без разрешения от легионов?

Соскакиваем с повозки и начинаем разговаривать.

Все теперь занялись нами, и мы видим, как наш возница, все время оглядываясь, погоняя лошадь, едет, к реке. Пьяница, махая бутылкой, требует наши паспорта. Высокий, худой крестьянин со скучным лицом и грустными глазами смотрит на нас с укоризной. Остальные, безразличные ко всему окружающему, распевают песни. Разговаривая, мы двигаемся к реке. Высокий наклоняется к нам, дышит в лицо самогоном и говорит, растягивая слова:

— Ты, знаешь, дай нам на водку, потому тоска заела…

И вдруг, повернувшись к крикливому мужику, хватает его за грудь:

— Ты чего орешь? Ты благонравие покажи, господа на водку дадут.

Мы стоим у взорванного моста через Березину, у самой воды. Возница, посматривая на тот берег, робко убеждает крестьян:

— Тише, вы, разве не видите: там легионеры…

На противоположном берегу что-то поблескивает, видны серые неясные фигуры.

Услышав возницу, крестьянин с бутылкой прорывается вперед, рискуя упасть в воду.