— Не угодно ли обождать, а то солдаты, толкотня… Могут обеспокоить…

Как только опустела платформа, жандарм говорит:

— Прошу в комендатуру!

Маленькая грязная, прокуренная комната разделена на две части. Жандармский офицер потребовал у шедшей с нами жены промышленника документы и через минуту повел ее за перегородку. Прошло довольно много времени, голоса уже больше не доносились. И вдруг неожиданно раздался женский крик. Находившийся с нами муж этой женщины побледнел, хотел было встать и пойти на крик, но стоявший около нас жандарм коротко и решительно сказал: «Сесть!»

Дверь открылась, и молодая женщина вошла растрепанная, с красными пятнами на лице…

Вызывают меня. Вхожу за перегородку и вижу за столом, покрытым клеенкой, офицера, задержавшего нас на перроне. Сделав страшное лицо, он громовым голосом потребовал пропуск. Осмотрев пропуск со всех сторон, на свет и даже понюхав его, он занялся моим паспортом, бумажником и маленьким чемоданчиком. Неожиданно он почувствовал разочарование и усталость и махнул рукой в знак того, что я свободен. Ордынского он почти не осматривал.

Большого труда стоило мне сохранить хладнокровие: мысли мои были заняты чемоданами, переданными носильщику. Он мог уйти, унести багаж и заинтересоваться содержимым; наконец, ему просто могло надоесть ожидание. И вот мы выходим на ступеньки перед вокзалом. Какая радость: носильщик здесь! Отпускаем его и садимся на извозчика.

На вокзальной площади торчит триумфальная арка. Вчера из Минска выехал «комендант панства» Пилсудский. На улицах темновато и пусто, но кабаков — хоть отбавляй: из многих окон вырываются звуки буйной музыки и пьяные возгласы.

Подъезжаем к гостинице «Одесса». Несколько солдат с полицейским волокут вниз по лестнице какого-то военного наружу. Шум, крик, ругательства.

Входим в номер и вздыхаем с облегчением. Первые препятствия преодолены. Но, постепенно приходя в себя, начинаем ощущать страшный голод. Что делать? Мы снова на улице и рыщем в поисках места, где можно поесть. Перед нами сияет огнями кафе.

Швейцар, с бакенбардами, в раззолоченной ливрее, стоит, как архангел Гавриил при входе в рай. На вешалках — шинели и плащи, каски и конфедератки. Черное штатское пальто затерялось среди светлых шинелей с галунами и нашивками. Вступаем в зал. Посредине — огромный стол, во главе его восседает старый, похожий на птицу, носатый генерал. Взгляд его сосредоточен и напряжен до крайности. Двадцать офицеров всех родов оружия, возрастов и чинов сидят вокруг стола и внимательно следят за вытянутым вперед указательным пальцем генерала. Правые руки каждого поднимают рюмки в уровень с генеральским перстом. Руки взметнулись, и рюмки опрокинулись. На эстраде бурно играет затянутый в рейтузы женский оркестр. Большой стол похож на планету, окруженную звездами: в зале, кроме него, еще десятки маленьких столов, пары, сидящие за ними, развлекаются каждая на свой лад. Едва ли не самый цвет польского офицерства собрался за этими столами. Провинциал, случайно попавший в такое высокое собрание, был бы поражен фантастическим разнообразием погон, нашивок, лампасов, галунов и аксельбантов. Прибавьте к этому блеск моноклей, могучую густоту бакенбардов и усов, закрученных с такой небывалой лихостью, что при виде их Тарас Бульба мог бы, пожалуй, заплакать от зависти. Что же касается дам, то они были так ослепительно ярко раскрашены, что сомневаться в их профессии не приходилось.

Заметив в углу столик, за которым сидел какой-то человек в штатском, мы направились к нему. Но не успели мы сделать и шага, как, офицер с сигарой во рту, раскачиваясь, что-то напевая, гремя саблей и шпорами, подошел к штатскому и с такой быстротой и ловкостью выдернул из-под него стул, что бедняга распластался на полу.

Очевидно, все сочли это за остроумную шутку — в зале раздался хохот. Упавший встал и кинулся было на офицера. Но десятки рук ухватили его за ворот и вышвырнули за дверь.

Не желая служить забавой для чинов польской армии, мы повернулись и ушли.

Работа налаживалась. Через несколько дней после нашего прибытия в Минск я перебрался под видом больного в отдельную палату частной хирургической клиники. Хирург Шапиро, пользовавшийся в городе большой известностью, был высокий старик, несколько напоминавший московского профессора Розанова, умный и честный человек. В те тяжелые времена, когда казалось, что молодое Советское государство не устоит под напором вражеских армий, он понял, где правда, и, подвергаясь огромному риску, оказывал нам большие услуги. В Минске этого никто не подозревал.

Маленькая одиночная палата помещалась в первом этаже и выходила большим окном в сад. После вечернего обхода, когда наступали сумерки, я открывал окно, легко перескакивал через подоконник в сад, прикрывал за собой раму и либо сам шел на свидание, либо встречался с нужными мне людьми в саду. Хронический аппендицит, который кстати обострился, делал вполне естественным мое пребывание в клинике; штат у доктора Шапиро был небольшой и, конечно, преданный ему полностью.

Белопольская оккупационная армия чувствовала себя в Белоруссии, как в пороховом погребе. Такое положение создалось в значительной степени по вине польских помещиков, католического духовенства и офицерского состава армии, охваченных диким национализмом.

После занятия Минска белополяками город в течение пяти суток подвергался свирепому грабежу, сопровождавшемуся такими насилиями, убийствами и издевательствами, которые, казалось, немыслимы были в двадцатом веке. Обязательным языком для всех был объявлен польский. Русские рабочие массами увольнялись с железной дороги и с большинства предприятий. Для поступления на работу требовалась рекомендация ксендза и справка из полиции. На государственную службу принимались только поляки, особенно охотно прибывавшие из центральной Польши. Профсоюзы были разогнаны, а потом разрешены, но только в соответствии с положениями, установленными германской оккупационной армией в 1918 году. Большинство предприятий вовсе не работало, некоторые восстановились частично. Безработица росла из-за дискриминации еврейского населения. Отовсюду наехали польские помещики, купцы и бесчисленные родственники «всемогущей клики полковников», окружавшей Пилсудского. Эта свора хищнически прибирала к рукам все наиболее ценное: имения, предприятия, ведущие отрасли торговли.