Немцы уже драпали во все ноги, теряя автоматы и каски. Тигры уползали как нашкодившие мимо клозета домашние кошаки, которых оходили тапком. Я хотел бросится вслед за врагом, но тут вдруг автомат в моих руках налился свинцовой тяжестью, заныло оцарапанное пулей ухо, защипала обожженная пятка. Слишком много сил я потратил в этом бою. Слишком много ушло энергии на борьбу с духом-хранителем кинжала... Я почувствовал, что из меня уходят не только силы, но и сама жизнь. Жаль! Столько еще всего я не успел. Не отомстил проклятому ГБшнику, что забросил меня сюда. Не оттарабанил красавицу Ксанку!.. А теперь смерть настигла меня... Я пошатнулся, и оседая на траву вдруг услышал:

– Киииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииирррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииииилллллллллллллллллллллллллллллллллллллл!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

– Чьи-то нежные руки подхватили меня. Я лежал на чистой зеленой траве. Прохладная рука гладила меня по лбу, частично закрывая ладонью лицо. Так что правым глазом я не видел ничего, зато левым видел чистое бездонное синее небо. Небо было удивительно прекрасным, но поскольку на нем не было ни одного облачка, смотреть в него долго было скучно. Поэтому я скосил глаза, посмотреть, кто это гладит меня по лбу прохладной ладонью? В поле зрения моего глаза попали чьи-то необъятные сиськи, на каждом вздохе рвущиеся из тесноватой для них щегольской гимнастерки с глубоким вырезом. Эти сиськи я бы узнал из тысячи! Ксанкина грудь! То-то и голос мне показался вроде знакомым...

– Ксанка - прошептал я.

Никто мне не ответил, но уже теряя сознания, уплывая в темноту, я почувствовал, как чьи-то жаркие чувственные губы опалили мое лицо яростным поцелуем.

Я открыл глаза и увидел белый приливающийся волнами свет. Неужто я умер, и уже нахожусь в райских кущах? Я поморгал, и увидел на белом пятна грязи и кровавые брызги - всё ясно - потолок палатки санитарного госпиталя.

– Кир-и-и-ллл... ты очну-у-улся...
– просипел у меня над ухом сиплый голос какого-то бомжа, просипленного спиртом и алкоголем.

Я тяжело повернул голову, и увидел нависающие надо мной шикарные сиськи. Эти сиськи я бы узнал из тысячи...

– Кирил...
– снова просипел голос.

– Ксанка? Что у тебя с голосом?
– Спросил я.
– Ты что, ранена?!

– Это ты ранен. А голос я сорвала, когда бежала спасать тебя на поле, - просипели нависающие сиськи.

"Слава богу, что Ксанка охрипла не навсегда.
– подумал я.
– А то впадлу гулять с девкой, которая сипит как алкашка. Еще подумает кто, что я тоже пропойца какой...".

Видеть Ксанкины сиськи было очень приятно, но из за их нависаемости и выпираемости я совсем не видел Ксанкиного лица. Между тем, именно его выражение в такой трагический момент должно было окончательно мне показать, любит она меня, или нет. Поэтому я решительно схватил её за сиськи и раздвинул их в стороны руками.

– Ки-ри-лл, ой ты что-о! Неудобно, люди ж смотрят, - охнула Ксанка.

– Дура, я ж не за этим. Я поглядеть на тебя хочу...

Меж раздвинутыми в стороны сиськами показалось лицо нависающей надо мною Ксанки. Я увидел её пухлые чувственные губы, чуть вздернутый носик, огромные голубые глазищи, которые доверчиво смотрели на меня. Именно в этот момент я твердо понял - любит. Ну теперь можно закрутить ей гайки!

Сиськи между тем держать было неудобно, они все время выскальзывали из руки, и я боролся с ними не позволяя прервать наш с Ксанкой зрительный контакт. Я конечно знал, что здесь в 41ом году еще не придумали силикон. Но глядя на Ксанкин бюст, все же иногда сомневался. Теперь же я точно почувствовал - натюр-продукт! Эта мысль меня до необычайности возбудила, и руки мои непроизвольно зашарили по Ксанкиному бюсту интенсивнее и шустрее.

– Ой, мамочки!
– Охнула Ксанка!
– Ой! Ой, у меня даже сиплость с голоса прошла!

– Давай, давай парень!
– Хохотнул кто-то слева от меня.
– Подними девке хвоста.

Я дернулся! Это чтоже, мы здесь не одни?! А, ну и плевать... Все мысли растворялись необъятным Ксанкиным бюстом, и я почувствовал, как в низу живота у меня вспыхивает огонь желания. Боль от ран ушла, я зарычал как голодный зверь, и вцепившись в сиськи как альпинист в Эверест, поднялся в кровати.

Оказалось, что я лежал в палате мест на двадцать, половина коек которой было занято забинтованными красноармейцами. Все они пялились на нас, старшие лукаво а молодые завистливо. В дверях застыла медсестра с подносом, на котором лежали уколы. Но мне было уже на все наплевать. Я рванул Ксанкину гимнастерку, рванул юбку, и отбросил жалкие ошметки её одежды в сторону, на физиономию какого-то доходяги с забинтованными конечностями, подвешенными на гирьках к потолку. Поскольку сам доходяга снять ошметки одежды с лица не мог, то один зритель выбыл из театру. Ну прости парень, я не со зла...

На Ксанке остался только красноармейский ремень, нависавший над её необъятными... Я рванул ремень, но он не поддался, а как расстегивается его застежка я от возбуждения никак не мог сообразить. Впрочем, ремень делу не помеха. Наоброт, удобная штука, - я вцепился в ремень, и борцовским приемом завалили Ксанку на пружинную кровать. Вокруг одобрительно захохотали. Тогда я единым движением дернул тесемку своих кальсонов. исподние штанцы упали с меня, и всем находящимся в палате явился мой эрегированный исполин.