Наверняка она страдала все эти годы; однако исстрадался и сам Джеймс, молчаливое дитя того, кто, пережив ужасы фронтовых окопов, находил утешение лишь в обществе бывших соратников.

Подобная оценка себя и своей семьи несколько смущала Джеймса, но дело на этом не кончилось. Из лекции об английской классовой системе он узнал, что Дональд — типичный представитель среднего класса, а сам Джеймс, хотя и относится к среднему классу, происходит из его низов. Как же они с Дональдом оказались в одной школе? Джеймса туда зачислили как стипендиата, однако он никогда прежде не задумывался почему. О стипендии хлопотала его мать, писала прошения, а потом, надев свой лучший наряд, обивала пороги приемных. Вкус у нее был отменный: элегантные темные платья, украшенные скромной ниткой жемчуга, выглядели куда лучше ярких пышных туалетов и обилия безвкусных драгоценностей. Несомненно, ей удалось объяснить — интересно, кому? — что ее сын достоин обучения в хорошей школе. Джеймс наконец-то осознал, что заслуги матери намного превосходят отцовские достоинства. Выходит, Дональд ненароком открыл ему на это глаза.

В очередные выходные Джеймс отправился в гости к Дональду. В огромный особняк съехались знакомые и родственники: два старших брата и две младших сестры, все шумные весельчаки. Отец и мать Дональда спорили — «ругались», как сказали бы в семье Джеймса, — по любому поводу и обо всем на свете. Отец был членом лейбористской партии, мать — сторонницей пацифистов, дети мнили себя коммунистами. Стол ломился от угощения, трапезы были долгими и бурными. Мать Джеймса готовила экономно, традиционный воскресный ростбиф — скромных размеров, ведь расточительство грешно — считался верхом роскоши. В столовой у Дональда на буфете всегда стоял громадный окорок, фруктовый пирог, хлеб, кусок сыра и здоровенный брусок масла. Домашние неустанно подшучивали над сестрами Дональда из-за череды поклонников; Джеймс поначалу решил, что шутки заходят слишком далеко, но по мере изменения своих взглядов на жизнь счел возможным расширить границы приемлемой респектабельности.

— Славно, что ты дома, — заметил отец за воскресным обедом (несколько ломтиков ростбифа, две картофелины и ложка зеленого горошка) в один из приездов Джеймса.

Сын и мать обменялись удивленными взглядами: что это на старика нашло? (Отцу не было и пятидесяти.)

— Политикой решил заняться?

— Ну, в основном я пока прислушиваюсь.

Отец — грузный, краснолицый, с жесткой щеточкой усов (предметом ежедневного заботливого ухода) и короткими седыми волосами (раз в неделю его стригла жена), расчесанными на аккуратный пробор, — с пристальным вниманием поглядел на сына большими голубыми глазами, как будто забыв скрыть свои чувства за привычной маской рассеянности.

— Политика — занятие для дураков. Чем скорей ты это поймешь, тем лучше, — заявил он и сосредоточенно занялся поглощением ростбифа.

— Милый, Джеймс хочет сам во всем разобраться, — заметила миссис Рейд, по обыкновению примирительно, будто втайне боялась, что в один прекрасный день скрытый мужнин гнев вырвется на свободу и сокрушит всех и вся на своем пути.

— Вот я и говорю, — злобно воскликнул мистер Рейд с перекошенной от ярости физиономией, переводя горящий взгляд с жены на сына, словно ожидая удара, — все кругом сволочи, воры и лжецы!

Джеймс никогда прежде не слышал, чтобы отец высказывался таким тоном, и недоуменно посмотрел на мать. Миссис Рейд потупилась, дрожащими пальцами разминая на скатерти хлебные крошки.

«Вот оно что, — подумал Джеймс. — И как я раньше не замечал!..» В этот раз из родного гнезда он уезжал, исполненный не только страсти к дивному новому миру политики и литературы, но и горькой муки.

Дональд охотно снабжал его книгами, и Джеймс глотал их с жадностью, пытаясь утолить голод знаний. Стопка книг высилась на столике в прихожей. Джеймс по одной уносил их к себе в спальню, прочитывал, а затем спускался за новым томиком. Однажды он увидел, как мать осторожно раскрыла одну из книг: Спендер.

— Я постоянно думаю о великих людях, — признался ей Джеймс, впервые объятый желанием поделиться с матерью новообретенным богатством.

— Это прекрасно, — кивнула она с улыбкой.

В доме стояла этажерка с книгами, но мать их никогда не читала. Книги были о войне — тема не привлекала Джеймса, — вдобавок, они принадлежали отцу, а потому их окружал ореол неприкасаемости.

— В тени ветвей у синих вод нарциссы водят хоровод… [13] — задумчиво промолвила миссис Рейд. — Мы в школе это учили.

— Мне снилось: поле боя я покинул… [14] — сказал Джеймс, понизив голос (в соседней комнате сидел отец).

— Нет, не стоит, лучше не надо… — прошептала мать и, оглянувшись, быстро вышла из прихожей.

Когда отец ушел в паб, Джеймс присел у этажерки и стал неторопливо перебирать книги на полках: «На Западном фронте без перемен», «Тихий Дон», «Простимся со всем этим», «Битва на Сомме», «Пашендейль», «Воспоминания старого солдата», «Если мы умрем…», «Если нас спросят…».

Весной 1939 года Джеймса, как и всех двадцатилетних парней, призвали в армию.

— Вот и правильно, молодым это в самый раз, — сказал отец, резко поднялся с кресла и ушел в паб.

Дональд тоже получил повестку. Джеймс приехал к нему в гости. В доме, и без того шумном, разгорелись отчаянные споры. Старшие братья ожидали призыва со дня на день. Сестры безутешно рыдали, потому что их поклонники были сверстниками Дональда и Джеймса.

— Нет, войны не будет, это слишком ужасно, — утверждала мать-пацифистка. С ней соглашалась одна из дочерей.