Оставалась угроза подводных лодок.

На палубах лежали сотни бойцов. Их постоянно лихорадило и мутило, есть они не могли. По утрам их заставляли подняться и стоять у планшира, пока команда уборщиков не смоет ночную грязь с палубы. Как только едкая морская вода стекала за борт, измученные солдаты в изнеможении падали на палубу.

Запасы пресной воды снова подходили к концу. Из этого все быстро сделали вывод, что затянувшийся вояж на запад — попытка уйти от преследования одной или даже нескольких подлодок противника. Бойцы страдали от жажды. Несмотря на жару, многих била дрожь — последствия теплового удара. Пострадавших отправляли в лазарет.

Для того чтобы вынести невыносимое, необходимо цепляться за время: час за часом, минута за минутой… нет, я больше не могу, не хочу, не буду, так больше невозможно, этого не выдержит никто… боль раскалывает голову, сжимает виски, дробно стучит в затылке, перекатывается внутри черепа тяжелым шаром мутной воды… тошнит… ломит кости… саднит ободранная кожа. Многие покрылись кровоточащими язвами, возникшими на месте волдырей, ссадин и царапин. Пострадавших отправляли в лазарет. Дважды в день группы санитаров обходили палубы в поисках особо тяжелых больных. Качка мешала держаться на ногах, санитары пробирались между бессильных тел, устилавших палубу, хватались за планшир и высматривали пострадавших.

И так день за днем, ночь за ночью. А потом кто-то заметил, что курс сменился на юго-восток — и новость моментально облетела весь корабль. Однако же страдания и боль длились так долго, что стали привычной, безнадежной мукой, которая никогда не закончится. На восток повернули? Ну и что? Скоро опять повернут на запад. Добрым вестям не верил никто.

Солнце умерило палящий жар. Штормить прекратило, но качка не уменьшалась. В один из бесконечных дней бойцам приказали строиться, хотя они еле держались на ногах. Муштровать их никто не собирался, однако в Кейптаун следовало явиться в чистом обмундировании, аккуратно выбритыми и подстриженными. На нижних палубах снова появились табуреты цирюльников и ведра пресной воды: брили всех желающих. Многие отказывались, потому что обгоревшая до волдырей кожа щек не переносила бритвы.

Выдачу пресной воды больше не ограничивали: по-видимому, воду экономили из предусмотрительности, на случай долгих блужданий в Атлантическом океане. Впервые за долгие недели известие обрадовало бойцов. Впрочем, это касалось только питьевой воды; для помывки и стирки по-прежнему употребляли морскую.

Солдаты облачились в чистое обмундирование, заскорузлое от соленой воды. На палубах снова высились горы грязной одежды, пропитавшейся потом, гноем и мочой.

В очередном приказе говорилось, что в связи с наступлением штиля — штиля? эту безумную качку называют штилем? — всем желающим предлагается легкий ужин. Свежие яйца из Фритауна не вынесли первого же шторма, но оставались куры и хлеб.

В последнюю ночь на палубы высыпали все, кроме больных в лазарете и напичканных опиумом безумцев, запертых в бывшем салоне второго класса. Как древние мореходы после изматывающего затяжного путешествия, бойцы напряженно вглядывались в горизонт, нетерпеливо ждали, когда же появится берег, далекий и желанный мыс Доброй Надежды.

Все знали, что самое опасное место — фарватер гавани, где наверняка поджидает вражеская подлодка. Эсминцы неутомимо шныряли вокруг военного транспорта, неожиданно возникали то впереди, то сзади, то слева, то справа. С рассветом волнение на море поутихло, громадные валы уже не грозили захлестнуть корабль. Бойцам приказали явиться на завтрак.

— Налетай, ребята! — велел сержант Перкинс, который чудесным образом остался в хорошей физической форме, в отличие от своих истощенных подопечных. Однако расстроенные, съежившиеся желудки отказывались принимать чай и хлеб с джемом.

Над горизонтом появились низкие облака: первый признак земли. Столовая гора. Похоже, изнурительный вояж подходил к концу… но нет, поползли слухи, что поблизости заметили подлодку.

Сержант Перкинс объявил своей роте — сотне бойцов и капралам:

— Ну что, ребята, приплыли. Как говорят, «бегут часы и в злейшее ненастье». [18] Правильно говорят, я считаю.

Лишь двое или трое солдат распознали цитату в речи сержанта, но на всех лицах отразилось молчаливое согласие — слова точно описывали пережитое. В дни своей бурной юности сержант Перкинс прочел их на листке отрывного календаря и с тех пор с большим удовольствием применял запавшую в душу философическую фразу в подходящих ситуациях.

После этого лирического отступления он набрал в грудь побольше воздуха и рявкнул командным голосом:

— Так, все, закончили прохлаждаться! Рядовой Пейн, поправь ремень! Уроды! Увальни! Равняйсь! За взводом А к высадке на берег готовьсь!

На веранде особняка, выстроенного на склоне Столовой горы, в шезлонгах сидели две молодые женщины. С веранды открывался вид на гавань, куда вот-вот должен был прибыть конвой. Корабли, появляющиеся в морской дали, поначалу выглядели соринкой в глазу, всплывшим на поверхность китом или парящей над волнами птицей. Женщины узнали о предстоящем прибытии военного транспорта от своих мужей, служивших на военной базе в Саймонстауне. Им не были известны ни название корабля, ни конечный пункт назначения. Впрочем, о самом прибытии они тоже не распространялись, хотя прислуга и садовники наверняка заметили, что их хозяева неожиданно заказали огромное количество съестных припасов, пива и вина.