Стакан вернулся на место через минуту полупустым.

Поймав взгляд Марики, дед виновато пожал плечами.

— Я его там не оставляю, у кровати. Она иногда встает, шевелит руками, может уронить. Лучше еще раз принесу.

Марика кивнула, будто соглашаясь на право существования такой логики; хотя, кто она такая, чтобы разрешать? Но Бенджамин вздохнул с облегчением: боялся, что осудят?

— Я знал, что, скорее всего, не дойду, — продолжил он сам, без напоминания, — но должен был попробовать. Моя Хелен к тому моменту совсем плохая стала — ее болезнь сильно подточила…

— А что за болезнь? — не удержалась Марика, хоть и понимала: невежливо, а при словах «Синдром Маркисса» отметила, что болезнь сложная, но излечимая. При наличии средств.

— Вот я и пошел. Авантюрист, наверное. А, может… — Дед подошел к скрипучему стулу и сел; глаза его стали грустными, а взгляд обратился внутрь. — Может, отчаяние уже толкнуло. Я ведь и сам к тому времени почти ослеп, а как я мог, будучи слепым, помочь ей?

Непричесанная голова качнулась в сторону спальни.

— А теперь могу. Теперь я вижу. И хожу нормально — колени больше не болят. Я прошел его, этот Уровень. Благодаря вам прошел. — В первый раз с того момента, как Марика шагнула в пропахшую лекарствами крохотную двухкомнатную квартиру, Бенджамин посмотрел прямо на нее. — Мне вас Создатель послал, я так думаю. Да, Создатель. Чтобы я снова в него поверил…

Она долго, не отрываясь, смотрела в окно; хотелось уйти. Прогорклый чай цапарал горло, удушливый запах лекарств забивал нос, веки жгло.

— И я поверил, — закончил Бенджамин спокойно. — И теперь я верю, что мы справимся. Как-нибудь справимся.

В центр медицинской помощи одиноким и неимущим она позвонила прямо из машины.

— Да, я хочу договориться насчет того, чтобы к ним приходили прямо домой. Приносили лекарства, оборудование — все, что нужно. Чтобы следили за выздоровлением до самого конца — успешного, я имею в виду, конца. Что? Мне все равно, что может потребоваться несколько докторов, назовите мне сумму, и вечером она будет у вас на счету.

Выслушав ответ, Марика кивнула, но ее кивок увидело лишь собственное отражение в узком автомобильном зеркале.

— Отлично. Жду от вас данные счета. Да, оплачу все сразу. И буду ждать еженедельных отчетов о продвижении дел, это вы можете устроить? Отлично. И еще, чуть не забыла… — Если бы сейчас под рукой был витой шнур, тянущийся к трубке, она бы закрутила его в узел. — Не говорите им, кто перевел деньги. Скажите, город, ваш фонд, Комиссия… Нет, не говорите Комиссия. Скажите лучше, что это подарок от Магии. Что? Нет, это не мой псевдоним, это… В общем, там поймут правильно. Да, именно так: подарок от Магии.

Закончив разговор, Марика положила трубку в карман, откинула голову на сиденье и закрыла глаза.

На улице медленно догорал теплый розоватый закат.

Улицы приглушенно жужжали автомобильными движками, бормотали-смеялись-ругались людскими голосами, шуршали валяющимися вокруг урн бумажками, шелестели травой и смотрели сквозь длинные ровные лучи заходящего солнца.

Город — единый механизм, состоящий из многого, а она — то многое, что создает Город. Странная мысль, почти никчемная: про мир, про мелких сошек, про песчинки, про себя…

Марика в последний раз за этот вечер завела мотор, на этот раз для того, чтобы отправиться домой.

Человек, как сосуд, наполненный водой.

Проходишь одну ситуацию, испытываешь эмоции, приобретаешь опыт — и вода окрашивается в один оттенок. Дни идут, примешиваются новые ситуации, новые мысли, новый опыт — и вода снова меняет цвет, и тогда мир, видимый сквозь эту воду, тоже видится иным. Бежевым, желтым, серым… Иногда золотым. Это когда вода еще не замутилась, осталась, несмотря ни на что, прозрачной.

А бывает так, что сверху будто плеснули новую краску — густую, как чернила, и появляется новый, еще не успевший осесть слой, и тогда мир делится на двое: твой старый, привычный мир и новый, который ты еще не успел полюбить. И тогда разум обращается то вниз, пытаясь обрести успокоение в привычном, то вверх, силясь натянуть на себя новый цвет, понять, зачем он, как с ним работать, как воспринимать. И пока чернила не смешаются с остальной водой, мир продолжает делиться, а сознание — разрываться между старым и новым, не зная, где правда, где ложь. Где хорошо, а где плохо.

Так получилось и с Магией.

Был привычный город, привычная работа, уклад жизни и мировоззрение. Была намешена вода — пусть не самого красивого цвета, но была, и Марика привыкла сквозь нее смотреть, а потом вдруг вплыл сверху новый слой — слой Магии и всего, что на ней случилось, и теперь разделяющая линия пестрела границей — мир «до», и мир «после».

Как смешать? Как взболтать сосуд, чтобы успокоиться, вдохнуть единство, вновь стать цельным? Как забыть себя прошлую и полюбить себя новую, изменившуюся?