Лючия перегнулась с дивана, взяла со стола пульт дистанционного управления, переключилась с российского на один из греческих каналов. Здесь шла предновогодняя шоу–викторина. В ярко освещённом зале трое претендентов на приз — две женщины и один мужчина — поочерёдно отвечали на вопросы разбитного ведущего, окружённого эскортом невероятно красивых ассистенток, похожих на тропические цветы. Потом претенденты поочерёдно бросали мяч в баскетбольную корзину. Каждому давалось по пять попыток.

«Он говорит, теперь каждый из них должен спеть какую-либо песню про Новый год, — перевела Лючия. — Один куплет».

Артуру показалось, что она зорко следит за его реакцией на крупные планы красоток.

Одна из претенденток, закинувшая в корзину пять мячей из пяти, уверенно запела греческий новогодний шлягер, который уже месяц звучал по телевидению и радио; второй претендент, мужчина, оказалось, был профессиональным певцом. Под аплодисменты ассистенток он исполнил начало арии из оперы Верди. Затем настала очередь третьей претендентки — немолодой, чернявой. Помедлив, она дрожащим голоском запела по–русски: «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла. Зимой и летом стройная…» Вдруг заплакала.

Артур отвернулся от экрана, уткнул лицо в ладони. Лючия выключила телевизор. «Что сделали с вашей Россией? Но ты не можешь быть виноват. Не ты виноват, не ты, мой мальчик…»

«Я не мальчик», — проговорил он и услышал: наверху звонит телефон. Требовательно, длинно. Лючия стала торопливо надевать туфли, никак не могла что-то на них застегнуть.

Артур опустился на ковёр, затянул узкий лакированный ремешок на одной ноге, на другой и, потеряв голову, начал покрывать поцелуями тёплые колени.

«Matto!» — резко оттолкнула, ударила по щеке, быстро пошла к выходу из гостиной, обернулась, крикнула напоследок: «Чтобы боялась, хочешь? Утром будем говорить!»

Потом, поднимаясь к себе, услышал, как она запирается изнутри в своей спальне, как щёлкает замок.

…Над оконечностью скалистого мыса, отделяющего его от города, кружились чайки. «Эгей–я, эгей–я!» — хрипло кричали они. Артур подумал, что древние греки поэтому и назвали море — Эгейским.

Оскальзываясь, он взбирался по крутой тропке среди камней, жалел о том, что разбивает ботинки, а привезённые с собой, ни разу не надёванные кроссовки, бесполезно валяются в том доме, куда сейчас он стремился, будто в собственный.

Оказавшись наверху, он увидел перед собой кладбище. Неогороженное. На покрытых мраморными плитами могилах были выбиты даты — девятнадцатый, начало двадцатого века. Сосны и кипарисы стояли недвижным караулом.

Артур сел на одну из мраморных скамеек, вытянул усталые ноги. Впереди синело море, слева виднелись белые стены и красные крыши сползающего к заливу города, справа тоже сверкал залив, тонкой чёрточкой виднелся мыс, где стояла одинокая вилла Лючии.

«Господи, хорошо бы умереть и быть похороненным здесь, — подумал Артур. — Иисусе Христе, не лови меня на слове, пожалуйста. Но если придётся умереть — в самом деле телу моему хотелось бы лежать вот тут. До Страшного суда. А уж там — Твоё право сослать меня в ад. Господи, после смерти Анны я не был ни с одной женщиной, Ты знаешь. Ты не искушал соблазном, и страсть оставила меня. Мучилась душа, но плоть не мучилась. Думал — так Ты мобилизуешь, чтобы душа готовилась к переходу из этого мира в другой, не отвлекалась… Я чуть не на тридцать лет старше Лючии. Избит жизнью. Все сердце в синяках. Её руками Ты даришь мне возможность спокойно дописать всё, что должен дописать. Даришь это море, горы. Так дай сил устоять против соблазна. Иначе все разрушу. Если уже не разрушил».

С кладбища он пошёл по дороге, которая вывела к горному шоссе, вливающемуся в лабиринт улиц. Нужно было спуститься по этим улицам почти к самой гавани. Она видна была со всеми её кораблями, казавшимися отсюда игрушечными.

Минут через двадцать он уверенно вышел к дому.

Время подходило к одиннадцати. Он достал в холодильнике последний кусок мягкого сыра, отрезал от подчерствевшего батона несколько ломтиков и, сделав бутерброды, отправился с ними по наружной лестнице в верхнюю комнату.

Здесь, как обычно, было светло и холодно. Артур включил обогреватель. Потом вскипятил воду, заварил чашку растворимого кофе и только уселся за стол, непривычно пустой без бумаг, как в дверь постучали. Резко, требовательно.

Пришли те, кто и должны были прийти, — Маго со своей несколько испуганной подругой Сюзанной. Хотя Артур в первую секунду понадеялся, что это примчалась за ним Лючия.

— Не раздевайтесь, холодно, — предупредил он, забыв на миг, что на острове, кроме Лючии, никто не понимает по–русски. — Very cold, ladies.

— О! Coffee! — воскликнула Маго. — I'd like some coffee! [68]

Она увлекла Сюзанну к столу. Артур заварил ещё чашку кофе, и они мигом выпили его, уничтожив заодно и бутерброды с сыром.

Артур жестом попросил Сюзанну подняться со стула. Рано поблекшая, болезненная женщина робко следила за движением его ладони.

Ладонь проскользила близ головы, лица, плеч пациентки, и в мозгу Артура возникла уверенная, неколебимая мысль: Сюзанна вянет, умирает. Вегетативно–сосудистая дистония, пониженное давление, о чём говорила вчера по телефону Маго, лишь внешне выраженное следствие какой-то причины. Вовсе не медицинского характера. Артур оглянулся на Маго, Накинув на плечи манто, она сидела у стола, с любопытством таращилась.