— Лючия, откуда ты это знаешь?

— Когда училась в Миланском университете, со мной была сексуальная революция. Это целая жизнь. Другая, чем дома, с которым я тогда поломала все отношения. Мне было трудно, тяжело. Искала любовь. Металась. Студенты. Другие любовники. Не знаешь, как мне было тяжело. Не знаешь нашу аристократию. Мать — из рода, что идёт от венецианских дожей, отец имел фабрики готовой одежды, владел сетью магазинов по всей Северной Италии. Капиталист.

— Живы?

— Теперь не живы. Авиакатастрофа. Летели в Нью–Йорк к моему мужу, чтоб нас мирить. В самолёте взорвалась бомба. Три года назад. Терроризм.

— Значит, есть муж?

— Теперь нет, бамбино. Теперь ты. Один. Больше у меня никого. Нигде, — Лючия поцеловала его. — Спишь? Хочешь спать?

— Честно говоря, хочу есть. Зверски. Давай пойдём вниз, поедим?

— Не надо. Лежи.

Она поднялась, вышла. Вскоре Артур начал подмерзать. Разглядел валяющийся на ковре пеньюар, укрылся. Ему в самом деле захотелось спать, но и голод нарастал. У Артура было чувство, что весь его организм обновился, стал таким, как когда ему было восемнадцать… В конце концов он все-таки заснул. А когда проснулся, увидел себя не под пеньюаром, а укрытым одеялом, с подушкой под головой. Свистящий звук пронёсся в воздухе.

Он повернул голову. В скупом свете утра Лючия задёргивала глухую штору на окне.

— Зачем? Нет лучше раннего рассвета. Лючия обернулась. Гладко причёсанная, умытая. В белом свитере, в белой юбке.

— Не хочу, чтоб видел меня сразу после такой ночи. — Она задёрнула штору до конца, подошла, села рядом.

— Кто же из нас несвободен? — Артур нашарил в темноте её руку, поцеловал. — Ты для меня мать–земля, весь мир. Не можешь быть некрасивой.

— Видишь! Начал понимать. А говорил — ты старше. Это не значит. Ничего. Fanciullo, моё дитя, принесла для тебя, — Лючия щёлкнула выключателем у изголовья.

Под низким светом торшера на столике стоял поднос, где на тарелках был салат, зажаренные отбивные, груши и яблоки в вазе, дымились две чашки кофе.

— Это никуда не годится. — Он сел. — Я сплю, ты обслуживаешь, одариваешь… Как вообще ты себе представляешь дальнейшее?

— Будешь делать своё дело, я буду тебя хранить. Пока живу. Ешь. Всё станет холодным.

— А ты? Между прочим, чей это портрет там, на стене у двери? Мать?

— Не портрет. Фото. Ешь. Расскажу тебе. Не мать. Больше, чем мать. Это, caro mio, моя старшая подруга, очень старшая. Она — русская. Да! Евгения Владимировна. Жила в Париже. Дочь эмигранта из России, Коммунистка. Без фальши. Когда немцы пришли во Францию, была в маки. Совсем девушкой делала взрывы складов со снарядами и на железной дороге. Ранена в плечо. Плен. Потом из руки Де Голля имела орден Почётного легиона, но мечтала в Советский Союз. И поехала. Там у вас её арестовали. Концлагерь. А когда Хрущев отпустил, улетела в Париж. Потом была много у нас в Милане. Между студентов, рабочих. Говорила: то, что в Советском Союзе — не социализм, не коммунизм. Тогда я стала знакома с ней. Евгения Владимировна плакала, что СССР компрометирует идею. Ты сейчас понимаешь меня?

— Да. Тоже этим переболел.

— Нет, не можешь понять, fanciullo, какая трагедия для нас, людей Запада. Не смогли построить социализм, настоящий. Все-таки вы имели эту возможность. Потеряли. Это она, Евгения Владимировна, сказала, чтоб учила русский в университете. Я узнала Герцена, Бакунина, Ленина. Читала ваших писателей. Мой самый близкий — Маяковский. Когда прочитала в твоей книге, что знал его мать, стала потрясена. Кажется, Маяковский был очень давно, правда? Почему перестал есть? Хочешь, сделаю новый кофе, этот уже холодный.

— Нет. Спасибо, Лючия. Что сейчас с Евгенией Владимировной?

— Сейчас умерла. В тот же год, когда мои родители погибли в катастрофе.

— А твой муж?

— Caro mio, не хочу про это. Но один раз и навсегда знай: он грек с этого острова. Сейчас в Нью–Йорке. Имеет другую женщину, детей. Мой отец и он были компаньонами. Мой отель, и ферма, и эта вилла — все построено на деньги моего отца. Только яхта мужа, подарил на свадьбу. Он много летал в Америку, в Африку. Никогда не обманывал, говорил мне про свои романы, показывал фото мулаток, или как плавает в бассейне с негритянками. Голыми. И я прогнала его. Просто прогнала.

— Он сумасшедший, — перебил Артур. — Изменять тебе мог только сумасшедший.

— Почему? Любит только себя. Свои капризы. Очень богатый. Был счастлив, когда поломался Советский Союз.

— Так это все недавно?

— После катастрофы с родителями. Смерть Евгении Владимировны. Катастрофа с мужем. Катастрофа с идеей коммунизма. Я осталась одна здесь на острове, среди чужих людей. Вот ты знаешь все. А теперь я хочу спать, если можно. — Она выключила торшер.

Артур обнял Лючию, снял с затылка черепаховый гребень, распустил её волосы.

— Нет. Не трогай. Не хочу, чтоб всегда спали вместе, fanciullo. — Она подняла Артура с постели, поцеловала, и, пока он собирал в темноте разбросанную одежду, стала стягивать с себя свитер. — Умный, должен понимать. Не хочу, чтоб привык ко мне. Иди к себе. Тоже спи. Потому что потом тебе нужно делать своё дело, — у неё уже заплетался язык.

Он вышел, открыл дверь в свою комнату, зажмурился. Солнечное утро было в разгаре.

Артур надел тренировочный костюм. Увидел в раскрытом секретере свою папку, листы рукописи. Но сейчас браться за авторучку не было ни сил, ни желания.