Тогда установить связь взялись мальчишки. Они пробирались из цеха в цех незаметно. На грязных заводских дворах, заваленных кучами бракованных отливок, горами лома и стружки, укрыться ребятам было легко. Вася недаром почти год бегал по мастерским с разносной книгой. Он знал каждый проход и каждый укромный уголок.

— Конторщик послал, Вернадский, — говорил он, наткнувшись на полицейского. — Важное донесение.

И доставал из кармана какую-то записку.

Один раз это помогло. В другой раз городовой толкнул его со злобой в плечо:

— Сказано — не пущать. Захотел в участок?

Городовой стоял у выхода из мастерской, загораживая калитку. Он был кряжист, тяжел и выглядел неповоротливым. Его голова была закрыта рыжим башлыком, из-под которого торчал крупный нос и остро глядели глазки, голубоватые, как снятое молоко.

— Ну, раз нельзя… — протянул Вася и вдруг нырнул у городового за спиной.

— Держи! — закричал тот и пронзительно засвистел на весь двор. Но Вася уже скрылся за грудой наваленных друг на друга опок.

Вечером Вася и его друзья долго бродили по Емельяновке. Они были возбуждены, хотелось поговорить о многом, хотя устали ребята больше, чем за день обычной работы у станков.

— Везде народ рабочий — и в пушечной, и в прокатке, а в одном месте бастуют, в другом ломят на хозяев. Ты мне объясни, что это значит? — допытывался ученик токаря Лешка.

— Чего тут объяснять, — задумчиво говорил Вася. — Рабочий народ тоже не везде одинаковый. Одни всю жизнь на заводе варятся, в пятом году революцию делали. Это рабочий класс. А другие вчера из деревни пришли и тоже называются рабочими.

Вместе со всем заводом ребята пережили несколько беспокойных дней. Забастовка не была успешной. Дирекция внесла кое-какие изменения в новый распорядок, но все понимали, что это больше для вида. Рабочий день стал длиннее.

В субботу вечером на кухню к Алексеевым по старой привычке забежало несколько мальчишек — Васины сверстники и друзья. Анисья Захаровна встретила их, как всегда, ласково, усадила за стол.

— Чайку попейте, сыночки, согрейтесь с морозцу, — говорила она, ставя кипящий самовар и нарезая толстыми ломтями ситный. — Покушайте, вы же голодные, я знаю.

Петр Алексеевич поглядывал на Васиных дружков молча, настороженно.

— Уже поздненько становится, мать, — громко сказал он, — ложиться буду.

И ушел в комнату.

А ребята хлебали чай и уплетали ситный.

— Сегодня хозяева взяли верх, завтра мы возьмем, — говорил Вася. — Нам с ними в мире не жить, как собаке с кошкой. Эта забастовка только начало…

— А конец где будет?

— Ты бери дальний прицел. Овальные номерки выбросить — это еще и не полдела. Царя надо выбросить да заводчиков и помещиков вместе с ним.

— Господь с тобой, Васенька, что говоришь только, — ахнула Анисья Захаровна, тревожно оглядываясь, не слышал ли отец. — Разве можно такие слова…

— Можно, маманя, надо. Отец остерегается, о вас, о маленьких думает, а нам бояться нечего, детей и жен у нас нет.

— А матери тебе не жалко, бесстыдник?

— Вы, мама, поймете. Я ведь для вас хорошей жизни хочу. А если каждый будет только себя жалеть…

— Остерегался бы все-таки, сынок, — тихо проговорила Анисья Захаровна.

Ребята охотно собирались у Васи. Для многих этот дом был с детства своим. И новые друзья — их у Васи становилось всё больше — как-то сразу чувствовали себя здесь тоже своими.

Старшие напоминали об осторожности:

— Ты уже не мальчонка, ты подпольщик, революционер. У полиции и в Емельяновке есть глаза.

Конспирация была нужна, Вася это хорошо понимал. Особенно теперь, когда он не просто помогал партийцам, а сам стал одним из них, — его приняли в партию в двенадцатом году, — но было трудно прятаться, скрывать свои чувства. Этому противилась Васина открытая, тянувшаяся к людям душа. Но легко ли, трудно ли, а надо. Частенько, заслышав у двери голоса друзей, он со вздохом нахлобучивал кепку и выходил за порог:

— Давайте пройдемся, что ли, подышим воздухом. Полезно! Господа за этим в именья и на дачи ездят. Мне мать говорила, она знает, — служила прислугой в барских домах. А наша Емельяновна чем не дача?

Бродить с друзьями по улицам было тоже хорошо. Хрупкий и слабый с виду, Вася был неутомимым ходоком. И питерская неприветливая погода никогда не пугала его. Ветер с моря гнал низкие тяжелые облака, мелкий дождик сек наискось, забирался острыми струйками за ворот. Вася шел, засунув руки в карманы, навстречу дождю, который не мог смыть с его лица улыбку.