Если дотошный историк разыщет когда-нибудь в архиве потрепанную тетрадку, в которой делались записи о работе общества, он по ней составит очень неполное, а может быть и превратное представление о том, что там происходило.

Возможно, историк наткнется на записи о частых занятиях астрономического кружка и долго будет думать — почему это передовых рабочих Нарвской заставы так интересовала в те годы небесная механика?

Комета Галлея… Конечно, о ней и комете 1910 года много говорили и писали в ту пору. Газеты печатали снимки хвостатого «чудища», двигавшегося по ночному небосклону, пространно обсуждали, заденет ли оно Землю и что тогда будет. Это очень способствовало повышению тиража. Но историка удивит, наверно, что интерес к кометам возник в обществе словно бы с изрядным запозданием, когда газетная шумиха уже утихла и бойкие репортеры, обкормив читателей астрономическими утками, искали других сенсаций. Почему так? Историк будет долго мучиться над этой загадкой, может быть, до тех пор, пока не встретит старого нарвского большевика. А тот, узнав о его недоумении, только рассмеется — весело и немного растроганно. Упоминание о кометах воскресит в его памяти далекие дни.

— Галлея, говорите? Да, было… А ведь не так уж она нас волновала, эта комета. Читали мы о ней в газетах, но толковали, собравшись вместе, о другом. В двенадцатом году была, как вы знаете, Пражская конференция, мы ждали материалов о ней с нетерпением и, когда они поступали, когда появлялся товарищ, который мог рассказать о конференции, спешили собраться. Но планы общества проверялись полицией, и темы для занятий надо было выбирать безобидные. Комета Галлея пристава вполне устраивала…

И вот собирались «любители небесной механики» в обществе и жарко обсуждали решения конференции, изгнавшей из партии меньшевиков. А лектор-астроном сидел в сторонке на тот весьма вероятный случай, если вдруг зазвонит колокольчик у входа и в двери повелительно застучат кованые сапоги городовых. Тогда он быстро достанет свои записи и станет читать откуда-то из середины — об орбитах, эфемериде, перигелии, эксцентриситете. Пусть городовые слушают и просвещаются, если хотят…

Ни в каких тетрадях не найти и записи о встрече с рабочими депутатами Государственной думы, а они тоже тут бывали.

Однажды весной в общество вбежал запыхавшийся Петя Александров.

— Мы привезли депутата-большевика Григория Ивановича Петровского. Сейчас здесь будет… Обещал рассказать о работе думской фракции.

— Как же тебе удалось? — удивился Вася.

— А что особенного? Мы его пригласили, а он поехал с полным удовольствием. К рабочим ехал, не к министрам.

Товарищи быстро прикинули:

— У нас сегодня что должно быть? Хоровой кружок? Нет, это не очень подходит…. Библиотечная комиссия? Отлично. Почему бы там не посидеть депутату?

Библиотечная комиссия — организация скромная, состоит всего из нескольких человек. Но сегодня она собирается в самом большом помещении — «зале». Все, кто есть в обществе, опешат туда, и «зал» переполнен. Всем хочется послушать доклад рабочего депутата. Но его приезд не проходит незамеченным и для полиции. Шпики таскаются за депутатом целой свитой, выслеживают каждый его шаг. Едва начался доклад, а пристав уже звонит в дверь, от спешки, он запыхался. Орава городовых топает по лестнице. Ну что ж, этого следовало ожидать.

— По какому случаю собрались?

— Обсуждаем библиотечные дела…

— Что именно?

— Как читатели обращаются с книгами.

Пристав сверлит глазами собравшихся. Депутат сидит спокойно в одном из рядов, словно происходящее сейчас не имеет к нему отношения. Пристав тоже садится на стул. Городовые переминаются с ноги на ногу в дверях и смотрят на пристава.

А перед залом за кафедрой стоит один из членов библиотечной комиссии.

— Небрежное отношение читателей к книгам, о котором я уже упоминал, причиняет библиотеке серьезный ущерб… Кроме названных неисправных читателей я могу перечислить и других…

Совсем так, точно его доклад длится добрых полчаса.

— Некоторые еще палец слюнят, когда переворачивают страницы, — говорит кто-то из зала. Не Вася ли эго Алексеев? — И пишут ни к селу ни к городу на полях.

По залу проходит смешок.

— Совершенно справедливо, — откликается «докладчик». — Смеяться нечего… Однако я прошу не прерывать. Каждый сможет высказаться в порядке получения слова…

Пристав поднимается, смотрит в упор на выступающего, на депутата, сидящего в зале, и уходит. А вскоре снова раздается требовательный, нетерпеливый звонок. Колокольчик у входа захлебывается, филенки трещат под ударами сапог. Пристав явился опять. И опять в зале ведется длинный разговор о неисправных читателях — кого надо штрафовать, кого лишать права брать книги. Как будто ничто иное собравшихся и не интересует.

Так повторяется в тот вечер несколько раз. Пристав уходит и появляется снова. Но в промежутках между его визитами депутат всё же успевает сделать доклад, собравшиеся высказывают свое одобрение действиям большевистской фракции в думе — решают поддерживать ее всячески, вплоть до проведения забастовок на заводах.

В холодное зимнее воскресенье, когда через замерзшие окошки квартиры было не разглядеть улицы и младшие ребята с утра усердно дышали на стекла, протирали «глазки» в узорном льду, Алексеевы справляли Васин день рождения. Гостей не звали, на стол не ставили бутылок, но Анисья Захаровна перед обедом посадила в духовку пироги, и ребята сразу потеряли интерес к окнам.

— Вот, Васенька, ты уж и совсем стал взрослый, — сказала Анисья Захаровна, присаживаясь к столу.

Она поглядела на старшего, подняла руку и неуверенно погладила его по голове, словно сомневаясь, уместно ли это теперь. Как-никак самостоятельный уже человек, восемнадцатый год парню.

И отец, должно быть, тоже думал о том, как вырос Вася.

— Да, в твои годы, брат…

Петр Алексеевич не договорил. Он вспомнил собственную молодость — как жил в людях, как перебрался из деревни в город, казавшийся ему таким чужим и страшным.