Каждый раз, когда Вася уходил из дому, тревога Анисьи Захаровны становилась нестерпимой. Уж он не будет прятаться от драки, это она хорошо знала. Когда-то она чувствовала себя неспокойно, если Вася уходил на рыбалку. Финский залив сердит, сколько рыбаков не возвращалось назад… Но теперь опасность, поджидавшая сына на море, казалась матери нестрашной в сравнении с тем, что могло произойти на улице, возле завода.

Она завела разговор о рыбалке без особой надежды, но Васе эта мысль неожиданно пришлась по душе.

— И в самом деле, — сказал он, — разве съездить на взморье? Схожу, оговорюсь с ребятами. А ты уж разбуди пораньше, на зорьке.

С залива на следующий день он вернулся только к обеду.

— Хороша бы я была, если б ждала твоей рыбы, — грустно усмехнулась, встречая его, мать.

— Да, понимаете, ловилась плохо, — смущенно сказал Вася и качнул ведерко, которое держал в руке. В согретой солнцем воде лежало несколько снулых рыбешек. — Ну, в другой раз будет больше, мама.

Наверно, он слишком мало думал об удочках в то утро. Лодка была полна ребят, они всё время разговаривали, и осторожный шепот быстро сменился громкой беседой. Конечно, рыба пугалась, не клевала. Да, признаться, и Вася не чувствовал той отрешенности от всего, того терпеливого азарта, которые так нужны для рыбной ловли.

И всё-таки это был хороший день. Когда солнце поднялось высоко над заливом и они смотали лески, потому что ждать хорошего клева уже было нельзя, Петя Кирюшкин, давнишний Васин дружок, предложил посидеть на бережку. Они стали дружно грести в сторону от города, к Стрельне. Там был лес, где они часто бродили еще детьми, собирали ягоды и грибы.

затянул кто-то из товарищей.

— Поддержи, Вася!

Но Вася уже спорил с Гришей Ивановым, емельяновским парнем, любившим подразнить легко вспыхивающего друга.

— Где она, революция, опрашиваешь? А вот она начинается, сейчас. Протри глаза и увидишь. Ты пятый год помнишь? Мал был? Не так уж мал. И тогда началось с того, что в наших стреляли, а потом как быстро разгорелось — политические стачки, вооруженное восстание… Теперь идет к тому же. Только рабочий класс теперь опытнее и лучше знает, кого держаться. Да и крестьяне…

— А ты представляешь себе, что будет после революции, Вася? Вот свергнем царя, помещиков сбросим, капиталистов… Ну какие мы сами станем тогда и какая будет у нас жизнь?

Вася повернулся к Пане Петровой. Эта девушка с текстильной фабрики теперь часто бывала с ними.

— Я думаю, мы очень изменимся с тобой, Панечка. Жизнь изменится, значит, и мы.

— А я не могу думать о том, что будет когда-то после, — вмешался Гришка. — Сперва надо революцию сделать.

Лодка ткнулась в прибрежную мель. Ребята, сидевшие на носу, спрыгнули в воду.

— Паня, перебирайся на корму.

Ухватившись за цепь, они вытащили лодку на песок.

— Если ты не знаешь, что будет после революции, как же ты станешь ее делать? У нас Гришка, понимаете, похож на пассажира, который бежит к поезду, тащит на себе тяжеленные мешки и корзины, за билет деньги уже отдал, а куда идет поезд, спросить не догадался.

Вася рассмеялся и положил руку товарищу на плечо:

— Может быть, тебе туда и ехать не надо?

— Это мне не надо? Я хочу, чтобы паразиты перестали сосать нашу кровь. А как жизнь построить без паразитов, мы и потом успеем подумать.

— Нет, все-таки знать, против кого ты воюешь, еще недостаточна Мы стоим за социализм. А какой он будет, этот золотой век — так его называют в книгах, — это надо себе представлять ясно. Люди перестанут мучиться, горбатиться, никто не будет существовать по-скотски. Каждый заживет свободно, во всю силу, как подобает людям. Вот родится и вырастет человек, может, твой или мой сын. Никто его не посмеет не то что нагайкой — пальцем тронуть, никто не попрекнет куском хлеба, никому он не должен будет кланяться в ноги, никто его не сгонит с квартиры, не заставит жрать гнилье, от которого даже собаку воротит. И всё ему будет открыто — хоть гимназия, хоть университет… Работу выбирай по душе, живи смело. Красивые люди пойдут на Земле, гордые, сильные и простые. Они и знать не будут, как это можно бояться других людей — кругом одни друзья. Их не обидят, ничего у них не станут отнимать. Всё общее, всё — твое.

— Расскажут им про нынешнюю жизнь, они и не поверят, — сказала Паня и повернула к Васе похорошевшее вдруг лицо, — про пьянство, воровство, худые болезни, про темноту и нищету. Эх, пожить бы с ними вместе, с этими людьми…

— А мы и поживем, Панюха! Сами не сможем поверить, что было, как сейчас.

Васино лицо стало вдруг задумчивым и строгим.

— И нас с тобой тогда знаешь как уважать будут! Ведь мы откроем людям дорогу в золотой век. За это нас, может быть, и через тысячу лет не забудут.

— Забудут или мет, бабушка надвое сказала. А доживем ли мы до той жизни, вот что хотелось бы знать…

Петя Кирюшкин требовательно глядел на Васю, как будто от него и впрямь зависело, доживут они или нет.

— Доживем! Я, может быть, не доживу или ты. Каждого из нас завтра могут застрелить, запороть нагайками, сгноить в тюрьме. Не это важно. Все вместе мы обязательно доживем. Люди доживут, а люди — это мы все вместе.

Они лежали на лесной полянке в густой высокой траве. Тяжелый шмель, охватив короткими лапками мохнатый шар красного клевера, деловито сосал сладкий сок; рыжий муравей карабкался по крепкому стеблю травы, и стебель в сравнении с ним казался бесконечно высоким; стрекозы метались над лугом, треща стеклянными крыльями, а над всем этим стояло спокойное и глубокое, как вечность, небо. Вася глядел в него и думал, что жизнь под таким небом должна быть мирной, прекрасной и мудрой. Должна быть и обязательно будет.