Районы на первом общегородском собрании были представлены неполно, своих представителей во Всерайонный совет выделила только Выборгская сторона. Это были Григорий Дрязгов и Павел Бурмистров — меньшевик и анархист.

Вошел еще в совет и Анемподист Метелкин, ученик токаря с «Русского Рено» — круглолицый мальчик в заломленной панамке, с живыми бегающими глазами. Ростом он был так мал, что, выступая, должен был становиться на стул, иначе его не видели. Он жаждал деятельности, но взгляды его были еще довольно сумбурны. Ему не наполнилось тогда шестнадцати лет.

После собрания Дрязгов опять пошел провожать Шевцова, позвав и Бурмистрова с Метелкиным. Они говорили о своей дальнейшей деятельности. Шевцов был полон энергии.

— До Первого мая надо выпустить воззвание к молодежи. Написать его беру на себя. Прошу пожаловать вечерком семнадцатого числа. [3] И вообще, пока наш совет не имеет своего помещения, можете свободно располагать моей квартирой…

Вечером семнадцатого они пошли к Шевцову. Бородатый швейцар, стоявший в парадном, подозрительно оглядел плохо одетых мальчишек. Дверь открыла хорошенькая горничная в белой наколке. Члены совета топтались на площадке.

— Петр Григорьевич здесь живут? — неуверенно опросил Бурмистров. Он как-то утратил свою шумливость.

— Барин, к вам, — громко сказала горничная куда-то в глубину квартиры.

Шевцов уже выходил в переднюю, застегивая потертую студенческую тужурку, надетую поверх белой пикейной сорочки.

— Рад видеть вас, друзья. — Он повернулся к горничной. — Даша, подайте чай в кабинет.

Первомайское воззвание лежало на письменном столе. Шевцов взял листок и стал читать — выразительно, по-актерски. Всё было как в его речах — красиво и расплывчато.

Анемподист Метелкин пытался сделать какие-то поправки:

— Чтоб ясней было, за что бороться.

Шевцов остановил его:

— Мне кажется, общие наши идеалы нашли свое выражение. Более конкретно вряд ли стоит говорить в воззвании. У нас будет программа. И учтите, следует избегать вмешательства в вопросы, служащие предметом политической борьбы. Здесь присутствуют люди разных убеждений. Есть товарищи, близкие к меньшевикам, есть сочувствующие эсерам и анархистам. Я — внепартийный социалист. Но… — он простер руки, словно хотел прижать юношей к своей тужурке, — мы должны быть едины, невзирая на партийные расхождения. Революция свершилась. Царизм свергнут, капитализм рушится. Об окончательной победе над ним пусть позаботятся наши отцы и матери. Мы — молодежь, и объединяемся движимые не враждой, а любовью и надеждой. Нас соединяет жажда жизни, исполненной красоты. Мы хотим сделать себя просвещенными гражданами и тружениками — артистами своего дела. Об этом, как вы слышали, и говорится в воззвании.

Метелкин снова попробовал что-то сказать.

— Да, я понимаю, — Шевцов снисходительно улыбнулся. — Воззвание можно бы отшлифовать, обогатить мыслями, которых так много у каждого из нас. Но мы ограничены местом. И временем. Надо напечатать листовки к завтрашнему утру. Я имею договоренность с Народным домом. Нам предоставят ротатор, но идти туда следует немедля. Скажете, что от Петра Григорьевича, и вас проведут в канцелярию. А бумага у меня приготовлена. — Он достал из жилетного кармана часы и сокрушенно вздохнул. — Сожалею, что не могу идти с вами. Увы, обременен делами.

Он проводил их, любезно улыбаясь, до дверей.

Только в Народном доме, перечитывая пачкающие краской первые листки с ротатора, Метелкин обратил внимание на подпись, стоявшую под воззванием: «Петроградская пролетарская юношеская организация „Труд и свет”».

— А почему «Труд и свет»?

Никто не мог ответить.

— Красивое название, — неуверенно сказал Дрязгов. — Петр Григорьевич писатель, он понимает. А вообще можно позвонить ему по телефону…

Но Шевцова дома не оказалось.

— Кто спрашивает? — поинтересовалась горничная. — Ах, это вы, что давеча приходили?

Дрязгову послышались в голосе горничной насмешливые нотки.

— Барин в гости уехали. Раньше утра не вернутся.

Дрязгов смущенно повесил трубку. Время было позднее, ждать они не могли и стали снова печатать…

Так появилось название «Труд и свет».

Вася Алексеев всего этого, разумеется, не знал. Он еще не встречался с Шевцовым, только слышал о его выступлении от Вани Скоринко и Саши Зиновьева. Но название настораживало, и Вася говорил об этом товарищам без обиняков.

28 апреля спор о названии возник в Зимнем саду завода «Русский Рено». Всерайонный совет собрался там на свое первое заседание. Всерайонным он был еще весьма относительно. От многих районов не пришло ни одного представителя — не успели прислать. От Выборгского в совет входили пять человек, и все они тогда шли за Дрязговым и Бурмистровым. А Дрязгов и Бурмистров шли за Шевцовым. От Петергофско-Нарвского присутствовали только двое — Скоринко и Зернов. На следующий день у Васи Алексеева произошел с ними крупный разговор. Вася был возмущен тем, что утвердили название «Труд и свет».