Думал обо всем этом сегодня первый секретарь сельского райкома партии, как и вчера, позавчера, как много дней подряд. Где бы он ни находился — дома, в райкоме, в поле, — думы одни и те же: уборка, страда. Других дум нет, голова занята только этим. И все его думы, все размышления, сомнения в конце концов замыкаются на одном: когда начинать косить? И уж потом — чем косить, как взять полегший хлеб.

— Я считаю, Геннадий Михайлович, мы правильное решение приняли, — неожиданно говорит Каратаев.

— Правильное, — отвечает Гудошников не громко, но уверенно.

Исхлестанное ветрами лицо Каратаева осветилось легкой улыбкой, стало мягче и добрее. И, как человек, сделавший трудную работу, он облегченно вздохнул:

— Всюду, где хлеба в таком состоянии, как у тебя, начинаем косить. Ждать нечего…

— А если осень действительно будет хорошая? — спрашиваю я. — Поторопитесь свалить хлеба, потеряете, по вашим подсчетам, по полтора центнера с гектара…

— Нет, скоро начнутся дожди, — не задумываясь, произнес Каратаев. И еще раз добавил: — Нечего ждать. У Вдовиченко — это директор совхоза «Лесной» — пшеница вот такая же, даже спелее есть массивы, а он убеждал меня не начинать косовицу по крайней мере с недельку. Надо будет к нему съездить, поглядеть, объяснить… А то потеряет пол-урожая, директор тоже молодой…

Гудошников ничего не сказал на это, только чуть кивнул головой.

Так и не ответил в тот день Георгий Васильевич Каратаев на мой вопрос: смог бы когда-нибудь он навсегда оставить Сибирь? Видимо, не расслышал все-таки его.

Ребенком приехав с родителями из Перми, Каратаев окончил в селе Мошкове десятилетку, работал секретарем районного комитета комсомола. Потом учился в Новосибирской высшей партийной школе, а закончив учебу, попросил направить его в свой район. Вскоре коммунисты избрали его секретарем Мошковского райкома партии. Через некоторое время район расформировали, Каратаев, хотя ему предлагали разные интересные должности за пределами Сибири, остался все же там, стал работать секретарем парткома совхоза, затем заместителем председателя райисполкома, и вот с 1966 года он первый секретарь сельского райкома партии, теперь уже Коченевского.

…На другое утро мы стояли у небольшой, гектаров в десять, пшеничной полосы, принадлежащей тоже «Кремлевскому» совхозу. Полоса эта была удивительна, и хлеб стоял плотной стеной, плечом, как говорится, не раздвинуть, колос длинный, мощный — я никогда не видел таких колосьев.

— Просто чудо-пшеница! — невольно произнес я.

— Может быть… — серьезно сказал Каратаев. — Сколько?

— В этом колосе семьдесят шесть зерен, — ответил агроном совхоза Анатолий Андреевич Леонов.

— А что ж ты с Алтая не уехал куда-нибудь, скажем, в южные области? Виноград бы сажал да вино давил… — ни с того ни с сего задал вдруг Каратаев вопрос агроному.

Я знал, что Леонов был до этого начальником районного производственного управления где-то на Алтае, но то ли работа ему не нравилась, то ли не сработался с кем-то и попросил освободить его от должности. Ну что ж, бывает и так. Мог ехать Леонов, агроном по специальности, куда угодно, а остался в Сибири.

— Да она, проклятая, зовет же… — улыбнулся Леонов.

— Зовет, проклятая, — усмехнулся и Каратаев. И мне стало ясно, что Георгий Васильевич все-таки расслышал мой вчерашний вопрос.

— Чем же зовет-то?

— А кукушки здесь жалостливее плачут. Ветер вкуснее пахнет. Мало ли чем… — ответил Каратаев. — Уедешь даже в отпуск — так дни считаешь.

Ветер нес запахи, обычные для осенних полей, — размолоченной соломы, старого уже березового листа, сгоревшего бензина и солярки. И все же пахло еще чем-то древним и свежим, как сама земля. Может, это солнечные лучи растворяли кромки облаков, в которых перемешались запахи всех сибирских рек и озер, трав и лесов, гор и степей, да бесшумно проливали их вниз, на землю.

— Значит, семьдесят шесть? — опять проговорил секретарь райкома. — У меня — шестьдесят три… Но даже если по пятьдесят, по сорок, по тридцать шесть, наконец, будет в колосе зерен, это что же получится? По тридцать пять, по сорок, по пятьдесят центнеров зерна с гектара! Вот добьемся такой урожайности по всей Сибири — и можно, куда ни шло, уехать. А?

— Да, хорошо бы… — протянул Леонов. — Я имею в виду не уехать, а хотя бы по тридцать пять-то на круг. Только тогда уж и вовсе разве уедешь…

Эта чудо-пшеница называется «новосибирская-67». Как сорт она еще не существует, с ней работают пока ученые Новосибирской опытной станции, в прошлом году передали несколько центнеров семян этой пшеницы совхозу для испытаний в производственных условиях.

— Что-то она покажет на будущий год? — говорит Каратаев. — Как будет вести себя? Сорт обещает быть вроде этак среднеспелым. В общем, для нашего климата подходит. Конечно, каковы еще ее мукомольные, хлебопекарные качества? Интересно, очень интересно…