Мое веселье никто не разделил, и я наконец перестал смеяться и успокоился.

Мне потребовалось большое мужество, чтобы посмотреть на отца. С мокрыми от слез глазами и застывшим лицом он выглядел совершенно разбитым, сломленным, утратившим жизненные силы. Такое впечатление, что он уже меня похоронил.

«Ты тоже должен пойти, отец, — и ты, и братья».

«Ах, Азриэль…» — только и смог произнести он.

«Не отказывай мне в последней просьбе, отец. Во время процессии я хочу видеть твое обращенное ко мне лицо и лица родных. Если, конечно, ты веришь этим людям и тому, что написано в свитке».

«Деньги уже переданы, — сказал Кир. — И глашатаи на пути в Иерусалим. Твое семейство будет самым уважаемым среди соплеменников, и о твоей жертве никогда не забудут».

«Ну да, как же! Евреи не станут хранить память о том, кто возомнил себя вавилонским богом! Но я все сделаю. Сделаю, потому что так хочет мой отец. И я… прощаю его».

Отец посмотрел на меня, и в его глазах я прочел безграничную любовь и невыносимое страдание разбитого сердца. Он обвел взглядом застывших в молчании Еноха, Асенат и старейшин.

«Я люблю тебя, сынок», — просто сказал он.

«Хочу, чтобы ты знал, отец, — снова заговорил я, — что есть еще одна причина моего согласия. Да, я делаю это ради тебя, ради нашего народа, ради Иерусалима… и потому, что я говорил с богом. Но еще потому, что не могу допустить, чтобы кто-то другой испытал столь мучительные страдания. Я никому этого не пожелаю».

В моих словах, безусловно, таилось тщеславие, но никто, похоже, этого не заметил. А если и заметил, то счел простительным. Старейшины поднялись со своих мест, один из них держал в руках свиток. Все выглядели удовлетворенными. Дело сделано. Кир, царь персидский, станет мессией.

«Завтра утром протрубят в трубы, — сказал верховный жрец, — и во всеуслышание объявят, что Мардук привел Кира, дабы освободить нас от Набонида. Дорога процессий уже готова. Когда солнце поднимется высоко, все жители города будут на улицах. На реке ждет лодка, которая доставит нас к домику, где ты убьешь дракона Тиамат. Это, кстати, не составит труда. Мы вернемся на следующий день и будем рядом, чтобы поддержать тебя и облегчить боль.

К утру третьего дня, когда мы окажемся во внутреннем дворе храма, тебе должно хватить сил возложить корону на голову Кира. На этом все кончится, и ты останешься в своей золотой оболочке, обездвиженный и медленно умирающий. Все остальное время, пока будут произносить волшебные заговоры и читать предсказания, тебе достаточно просто держать глаза открытыми».

«А если я не выдержу три дня?»

«Выдержишь. Другим удавалось. Только после этого мы сможем облегчить твою смерть — скажем, положить немного золота тебе в рот. Это не причинит тебе боли».

«Не сомневаюсь. Ты даже не представляешь, как я презираю тебя».

«Меня это не волнует. Ты еврей. Ты никогда не любил меня. И никогда не любил нашего бога».

«О нет, он его любит, и это самое печальное. Но ты не должен бояться, Азриэль, ибо твоя жертва во славу Израиля столь велика, что наш Господь Воинств, Господь Саваоф, дарует тебе прощение, и твое смертное пламя станет частью его великого пламени. Я торжественно клянусь тебе в этом», — произнес Енох.

Я недоверчиво рассмеялся и отвернулся, желая тем самым подчеркнуть свое презрение, и тут увидел, что все помещение заполнено духами. Словно облачка дыма, призраки сновали повсюду. Я не мог определить, кто они или кем были когда-то, ибо из одежды на них практически ничего не осталось, кроме разве что туник или рубах свободного покроя, а некоторые духи и вовсе утратил и форму, и я видел только обращенные ко мне лица.

«В чем дело, сын мой?» — спросил Кир.

«Ни в чем, — ответил я. — Просто вокруг меня толпятся потерянные души, и я надеюсь, что найду покой в пламени моего бога. Хотя… Глупо, наверное, даже думать об этом».

«А теперь оставьте нас, — подал голос Ремат. — Мы должны привести его в надлежащий вид и подобающе одеть, чтобы он стал самым прекрасным Мардуком из всех, кого когда-либо везли по Дороге процессий. А ты, старуха, исполнишь обещание и расскажешь, как приготовить золотой состав и нанести на кожу, волосы и одежду».

«Иди, отец, — попросил я. — Но я хочу непременно увидеть тебя завтра. Знай, что я люблю тебя. Знай, что я прощаю тебя. Добейся процветания нашего дома, сделай могущественным наш народ».

Я наклонился и крепко поцеловал его в губы и в обе щеки. Потом посмотрел на Кира.

Несмотря ни на что, он не прогнал меня. Тем временем отец ушел; жрецы унесли спящего Набонида и увели пьяного, бессвязно бормочущего Валтасара, который казался полностью сбитым с толку и словно в любой момент ожидал, что его убьют. Меня совершенно не интересовало, что станет с ними обоими. Я прислушивался к удаляющимся шагам отца, пока звук их не стих окончательно.

Енох вышел вместе со старейшинами, но прежде произнес длинную витиеватую речь, из которой в памяти не сохранилось ни слова. Помню только, что она походила на плохое подражание Самуилу.