Шрифт:
Широко раскинув руки, я плавал в воздухе над котлом и в упор глядел на запрокинутое лицо Асенат.
«Да, Азриэль, смотри! — крикнула она. — Смотри, как кипит золото, как плоть отделяется от костей и кости становятся золотыми. Смотри не отрываясь, ибо в противном случае ты вновь изведаешь муки и умрешь».
«Мардук!» — позвал я.
«Выбор за тобой, — откликнулся он. — Если вернешься в котел, то познаешь невиданную боль и умрешь».
Его печальный голос звучал откуда-то снизу. Я увидел, что он стоит и смотрит на меня.
Впервые он показался мне отнюдь не величественным, а маленьким и жалким, а Асенат — просто выжившей из ума старухой. Ремат тем временем с воплями и проклятиями потрясал кулаками и прыгал вокруг котла, наблюдая, как постепенно тонет в кипящем металле мое тело.
Времени на размышления не было. Меня обманули и предали. Я не мог по собственной воле подвергнуться таким мучениям. Не мог сжечь себя заживо. Даже мысль обречь человеческое существо на подобное испытание казалась невыносимой. Я продолжал наблюдать за собственной плотью, плававшей в жутком золотом месиве, за то и дело появляющимся на поверхности черепом. Золото продолжало кипеть, и воздух в комнате становился все плотнее от испарений.
Асенат закашлялась, начала задыхаться и ничком рухнула на пол. Ремат не сводил глаз с котла. А Мардук просто смотрел на меня с удивлением и интересом.
Наконец котел опустел, лишь на дне виднелись остатки моей плоти. Ремат принялся старательно гасить огонь. Потом он осторожно приблизился к раскаленному котлу и посмотрел внутрь, на мои покрытые золотом кости. Моя одежда будто испарилась, от плоти и крови не осталось и следа. Уцелели лишь кости, а все, что было когда-то моим телом, превратилось в дым, все еще плававший в запертой комнате. И кости мои стали золотыми.
«Призови ее к себе, дух, — заговорил Ремат. — Призови собственную плоть, скорее призови ее отовсюду — из глубины костей, где она прячется, из воздуха, в котором витает, стремясь улететь. Призови ее!»
Я спустился, встал на ноги и в густом тумане увидел собственное тело — пока еще полупрозрачное. Но это было мое тело, и оно становилось все более плотным.
Мардук затряс головой и отступил назад.
«В чем дело?» — спросил я.
«О боги! — воскликнул Мардук. — Что же вы натворили вместе со старой ведьмой, Ремат!»
«Теперь ты мой, Служитель праха! — вскричал Ремат. — Ты мой! Ибо я — Повелитель праха! И ты должен повиноваться мне! Ты будешь повиноваться!»
Мардук пятился, пока не уперся спиной в стену, и смотрел на меня с непреодолимым страхом.
Ремат сдернул с кушетки тяжелую плотную ткань, чтобы защитить от жара руки, и опрокинул котел.
Кости выкатились на пол, а те, что оставались в котле, Ремат вытащил руками, не обращая внимания на ожоги.
«Проснись, старуха! — взвизгнул он. — Проснись немедленно! Что мне теперь делать?»
Я встал рядом. Тело мое стало плотным и розовым, как живое. Но я не ощущал его, ведь в нем не было ни сердца, ни легких, ни крови, ни души — оно обрело лишь очертания, точную до мельчайших деталей форму, которую придал ему мой дух.
«Послушай ты, идиот, — сказал я. — Если хочешь узнать, что делать дальше, принеси мне табличку. Ибо я единственный, кто способен ее понять, единственный, кто умеет читать на языке обитателей древнего Ханаана».
7
Ремат не шелохнулся. Слишком напуганный, он даже выронил из рук мои останки, и теперь кости, когда-то бывшие моими руками и ногами, поблескивали, словно отполированные камешки, на отшлифованном полу. Там же я увидел и свои зубы.
Мардук оставался неподвижен.
Раздался вой. Он постепенно усиливался — казалось, ветер гулял по дворцу и храму и, коридор за коридором, уголок за уголком, приближался к нам. Я взглянул вверх и увидел такое скопление духов, какого никогда еще не встречал.
Стены и потолок комнаты исчезли, и передо мной будто открылся весь мир, наполненный неприкаянными душами, которые смотрели прямо на меня, невнятно бормотали и тянули жаждущие прикосновения руки. Однако было очевидно, что они по-прежнему боятся меня.
«Убирайтесь!» — рявкнул я.
Плотное облако мгновенно рассеялось, но громкий вой болью отозвался в ушах. А когда я вновь бросил взгляд на Мардука, то увидел, что лицо его сделалось холодным, в нем больше не было страха, но исчезло и привычное ласковое, доверительное выражение.