Ромка показал предупреждение Лапышеву. Тот повертел записку в руках и определил:

— Так малограмотно могли написать только Тюляев или Прохоров с Маслюковым. Тюляев отпадает. Я за него ручаюсь. Остаются двое. С ними мы как-нибудь справимся.

Громачев приметил, что и Пал Палыч, проходя мимо его верстака, делается хмурым, не останавливается, как прежде, не дает советов. Он словно перестал замечать его.

— Пал Палыч, можно ставить мою форму под заливку? — не выдержав игры в молчанку, обратился Громачев.

Мастер остановился, брезгливо взглянул на громачевское изделие, как на нечто мерзкое, и переспросил:

— Твою? Твою можешь разбить. Грязно работаешь.

— Но вы же хуже моей под заливку ставите, — возразил Ромка.

— Это уж не тебе судить. И вообще — слишком много ты о себе понимаешь. Если учеником ты такой, то каким же станешь, когда специальность получишь? Впрочем, она тебе ни к чему. Таких начальство любит, на другие дела выдвигает.

— На какие это дела? — спросил Ромка.

— Вот мой совет тебе, — сказал мастер. — Ни за какие посулы, не продавай своего брата мастерового. Товарищи все видят и все узнают. В прежние времена тех, кто подлаживался к начальству и доносил, белюгой мазали и на тачке из цеха вывозили. Рабочий класс предательства не любит.

Ромка заметил, что ребята за соседними верстаками перестали работать и прислушиваются к разговору.

— Да, — ответил Ромка. — Рабочий класс не любит предательства. Вы вспоминаете царские времена, когда хозяином завода был капиталист. Теперь все принадлежит рабочим. Предатель тот, кто делает отливки на сторону и тайно выносит.

— Ишь ты какой образованный стал! — опешил мастер. — Значит, подглядываешь… за мной следишь?

— Я не слежу. Об этом все знают. Комсомольцы не одобряют вашего поведения.

— Не одобряют? — растерялся мастер. — Так, так. Требуют навести порядок? Ну, что ж, могу и прижать. — И он обратился ко всем ученикам:

— Кто тут себе кастеты и пепельницы формовал? Разбить, изничтожить формы. И чтоб больше посторонних моделей не видел! Ясно?

— Почему? Пал Палыч? Никто ж не узнает, — стал канючить Маслюков.

— Не хочу, чтоб всякий сопляк выговаривал. Довольно!

Он подошел к верстаку, поднял маслюковскую опоку и ударом трамбовки выколотил форму.

— Кончено! Больше не сметь. Хватит панибратствовать.

— А мы тут при чем? — с обидой возразил Маслюков. — Он виноват, на него и сердитесь.

— Все вы хороши! А чуть прижмут — такого наговорите, что за год каши не расхлебаешь. Хватит миндальничать да покрывать.

И рассерженный мастер, вытерев ветошью руки, куда-то ушел. В цеху некоторое время стояла тишина. Первым подал голос раздосадованный Маслюков:

— Ромка во всем виноват, надо отучить кляузничать.

— Громачев правильно мастеру ответил, — сказал Лапышев. — Сейчас не старое время. Да и тогда рабочий класс ворюг не поощрял и блатных порядков не заводил. «Шарики… Шесть!» — это же воровской жаргон. И хулиганов нечего кастетами снабжать.

— Ишь какой пай-мальчик! — встрял в разговор Прохоров. — А сам, что ли, не дрался? Ромка и тебя продернул… про кулачников написал.

— И правильно сделал! Дурацкие дуэли высмеивать надо. А людей, которые правила нарушают, не самосудом учить, а в милицию отправлять.

— Ты что — в легавые пошел?

— Нет, я комсомольцем стал, чтоб таких, как ты, на чистую воду выводить.

— Подумаешь, шишка! Мы не таких учили. И вас встретим где-нибудь на темной дорожке. За мной еще старый должок остался.

Угроза была не пустой. В этот же день после репетиции Громачев и Лапышев собрались на тренировку баскетбольной команды. Из фабзавуча они вышли раньше других и направились к переезду по слабо освещенному переулку.

Неожиданно из-за угла вышли четверо парней и преградили им путь. «Задирать будут», — понял Ромка и, нащупав в кармане перочинный ножик, зажал его в кулаке. «Отобьюсь», — решил он.

— Закурить найдется? — спросил самый рослый парень.

— Некурящие, — ответил Лапышев и хотел было стороной обойти незнакомцев.

Но рослый парень схватил его за рукав и рывком повернул к себе.

— Ты, фезеушник, почему такой невежливый? Морда по кулаку соскучилась? Так я живо ее раскрашу!