Она вновь оглянулась – ее внимание привлекла еще одна группа израненных крестьян и носильщиков.

– Ты кого-то высматриваешь? – спросил отец.

У Мики перехватило дыхание – как он догадался? Она ведь и сама только теперь сообразила, кого бессознательно отыскивает глазами. Не глядя на отца, девушка опустила голову и покачала головой.

– Нет, господин.

– Ты, кажется, переживаешь? – В голосе князя чувствовалась озабоченность.

Мика снова качнула головой, заставила себя поднять глаза и улыбнуться.

– Только из-за приготовлений, – ответила она, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы объяснить ее рассеянность.

– Не стоит. – Отец улыбнулся в ответ и ободряюще сжал ее руку, как когда-то в детстве.

Они миновали идущий зигзагом оборонительный проход, круто поднимавшийся к внутреннему двору, вошли в ворота и двинулись к замку. При виде величественной цитадели даймё удовлетворенно вздохнул – это был его дом, его обитель, стоявшая в окружении цветущих сакур, посреди отдельных жилищ самураев-вассалов высшего ранга. Слуги и подчиненные на пути князя и его дочери опускались на колени и кланялись, дожидаясь своей очереди поздравить с победой. Каждый из них готов был по первому слову броситься выполнять любое приказание господина – все, что потребуется для поддержания порядка и благополучия в замке… а теперь еще и для исполнения малейшей прихоти прибывающих высоких гостей.

– Какие подарки приготовлены для сёгуна? – спросил отец, подходя к дверям своих личных покоев.

Мика, снова едва не застигнутая врасплох – она все оглядывалась на ворота, мысли о раненых не шли у нее из головы, – с улыбкой повернулась к нему.

– Дюжина ловчих ястребов и морейская катана.

Отец задумчиво нахмурился:

– Считаешь, этого будет достаточно?

Девушка улыбнулась чуть шире, в глазах у нее заплясали лукавые искорки.

– Если дать больше, другие даймё решат, что ты хочешь подольститься к сёгуну.

Отец от души рассмеялся.

Они вошли внутрь, продолжая обсуждать, что сделано и что еще нет, пока слуги снимали с князя доспехи. Асано с явным облегчением избавился от них, а слушая ответы дочери, еще больше просветлел лицом. Теперь, когда зверь был сражен и угроза миновала, ничто не заботило даймё так, как предстоящий визит сёгуна, и Мика была рада развеять тревоги отца, с гордостью докладывая о почти полном завершении всех приготовлений. О том, как идут оставшиеся, она тоже рассказывала без малейшей запинки.

– Я хотел бы, чтобы мои люди – и самураи, и крестьяне – разделили со мной эту честь…

– Они будут стоять по всему пути следования процессии, – довольная собой, ответила Мика.

– Есть ли что-то, о чем ты не подумала? – В глазах отца светились одобрение и любовь. Он улыбнулся и потрепал дочь по плечу, убедившись наконец, что волноваться не о чем. – Твоя мать гордилась бы тобой.

Мика скромно потупила глаза и, тоже с улыбкой, слегка поклонилась, хотя на самом деле на душе у нее было неспокойно. Пожелав отцу как следует отдохнуть, она, отвесив еще один, более глубокий поклон, покинула его.

Сдвинув дверь, она направилась через сад прямо к себе. Теперь, когда отца не было рядом, улыбка у нее на лице сменилась беспокойством, которое не оставляло девушку с тех пор, как она увидела раненых. Одного лица она не находила ни среди них, ни среди тех, кто остался цел и невредим.

Значит, не все заботы позади. Это было личное, то, что нельзя обсудить ни с кем, даже с отцом. Ждать придется до заката – что ж, есть время, чтобы подготовиться.

Когда Мика вошла в свои покои, служанки застыли в нелепых позах, с выпученными глазами и растопыренными руками – явно обсуждали что-то поинтереснее приготовлений к визиту сёгуна. Скорее всего, речь шла о вернувшихся охотниках.

При виде хозяйки все разом изящно опустились на колени и поклонились, словно марионетки из театра бунраку. Шепот смолк, и в комнате повисла тишина. Нетерпеливым жестом Мика велела женщинам встать, сама отчаянно желая услышать, что им удалось выведать.

Мика попросила лишь, чтобы ее немедленно уведомили, когда вернется отец. Начни она проявлять излишнее любопытство, и толков не избежать. Служанки же могли свободно говорить с сопровождавшими князя охотниками. Хлопая ресницами и прикрывая лица веерами, они умоляли рассказать о проявленных теми чудесах доблести и искусно вворачивали вопросы, которые из уст мужчины прозвучали бы странно, а от дочери даймё – и вовсе неприлично. Например, о главном ловчем князя, ничтожном полукровке, который единственным из всех понял, что за чудовище им противостоит и где его надо искать. О Кае.

Услышав, что за существо вторглось в земли Ако и разоряет их, Мика не поверила своим ушам. Когда же она узнала, что так сказал Кай, ее недоверие сменилось страхом за охотников – и прежде всего, помимо отца, за самого ловчего. Отец, конечно, уже немолод, но его хотя бы защищают доспехи, оружие, верный конь и лучшие из воинов. Простолюдину же никакой защиты не полагалось.

Тогда, много лет назад, отец убедил Мику, что разделяющая ее и Кая пропасть в общественном положении делает их дружбу невозможной. И предупредил – мягко, но непреклонно, – что если дочь не перестанет водить компанию с полукровкой-хинином, то не только бросит тень на свою репутацию, но и вынудит даймё отослать мальчишку прочь.