Мика знала, что отец говорил и с Каем – без сомнения, также по-доброму все разъяснив, – однако уже в присутствии нескольких вассалов.

Так тонкая паутинка, соединившая две юные жизни, была разорвана. Даже если Мика случайно встречала Кая, то, как ни хотелось ей заговорить с ним, он тут же опускался на колени, утыкаясь лицом в землю, и не поднимался, пока девочка не уходила. Няньки и все прочие были полностью удовлетворены.

Никто из них не видел слез на ее глазах – даже сам Кай. В конце концов ей стало невыносимо быть свидетельницей его унижения, и она прекратила искать встреч.

Однако ничто не могло заставить девушку забыть о нем; она лишь мучительнее желала, чтобы Кай не исчезал из ее жизни – и неважно, что они были не вместе. Свои истинные чувства Мика доверяла только дневнику, в который писала всякий раз, когда удавалось мельком, издалека увидеть дорогого ей человека, когда он таскал тяжести с другими носильщиками либо подновлял стены замка, весь в каменной пыли или поблескивающих разводах побелки.

На глазах Мики Кай из мальчика превращался в высокого, крепкого юношу, по-прежнему самого прекрасного. Она слагала стихи о заблудившемся на земле, никем не узнанном тэннине; прочитав «Повесть о Гэндзи», поклялась уйти в монахини. Одной зимней ночью выбросила из окна свою постель и до утра продрожала на голом футоне – ей приснилось, что Кай замерз насмерть на своей убогой подстилке.

Тем временем ничего не подозревавший отец защищал Кая от нападок собственных подчиненных. Безупречно послушный, готовый к любой работе, тот мало-помалу продвигался по службе, но окончательно завоевал себе положение в замке своей сверхъестественной способностью выслеживать зверя. Вот уже почти десять лет Кай был главным ловчим князя Асано, и ни разу за это время на охоте не произошло ни одного несчастного случая и никто не получил увечья… Пока охотники не отправились за кирином.

Все эти годы, пока Кай становился из мальчика мужчиной, из уборщика на псарне – не последним человеком в замке, Мика вела собственную борьбу. Она отчаянно желала обрести – и сохранить – независимость, вопреки всем ограничениям, накладываемым на женщин даже благородного происхождения. Освободившись наконец от опеки нянек, навязываемых ей под видом компаньонок, она понемногу набрала собственную свиту верных служанок, в которых особенно ценила ум и проницательность.

Впервые с тех пор, как умерла мать, у Мики наконец появился кто-то, на кого она могла положиться, кто разделял ее мысли и чувства… с кем она могла, например, обсуждать, что прекраснее – месяц или полная луна? И, выслушав ответы, признаться – ей самой больше нравятся безлунные ночи, потому что тогда видно каждую звездочку на небе.

И теперь достаточно было одного взгляда, чтобы по поведению вскочивших на ноги и окруживших госпожу служанок понять – случилось, может быть, не самое страшное, но плохое. Отец сказал, что никто не погиб… однако Мика так и не увидела Кая – ни среди раненых, ни среди невредимых.

Наконец, спеша и перебивая друг друга, служанки поведали, что Кай серьезно пострадал – настолько, что без посторонней помощи не смог бы добраться домой. В замок, к лекарям он не пошел, а отправился в свою хижину на краю леса, зализывать, как зверь, раны у себя в берлоге, а там как боги решат – жить ему или умереть.

Со щемящим сердцем девушка подумала – наверное, из-за того, что их детская дружба была разрушена, Кай не доверяет теперь никому, даже ее отцу… Да и сама Мика до сих пор упорно сопротивляется попыткам выдать ее замуж, хотя у большинства женщин ее возраста дети уже старше той девочки, которой она была тогда. Но неужели Кай в самом деле скорее умрет, чем примет чью-то помощь?

Мика взглянула на серьезные лица служанок, застывших в ожидании.

– После заката, – непреклонно проговорила она, и служанки кивнули.

Оиси истуканом торчал посреди своего жилища, слишком утомленный, чтобы хоть слово сказать жене, Рику, пока та снимала с него доспехи. Теперь, когда все было кончено, на него вдруг словно разом навалилась усталость последних дней, проведенных в постоянной опасности.

Так вот что значило быть самураем-воином прежде, во времена непрекращающихся сражений, когда каждый мог стать либо охотником, либо добычей. И как только предки выдерживали походы, длившиеся месяцами или даже годами, не зная, увидят ли вновь родных, не ведая, откуда враги нападут в следующий раз? А ведь целые поколения самураев вели жизнь, которую в любой момент мог оборвать удар меча. Оиси возблагодарил богов, что родился в век мира и спокойствия.

И эти люди, всю жизнь сражавшиеся и убивавшие, чтобы только уцелеть самим, еще находили время, да и силы, самосовершенствоваться, следуя добродетелям кодекса самурая бусидо. Тогда как даже сейчас…

Непрошеное воспоминание уже не в первый раз толкнулось в мысли Оиси. Ясуно и Кай – он-то знал, кто из них на самом деле убил кирина.

Противоречивые чувства тянули в разные стороны его и без того поистрепавшуюся веру в честь и справедливость. Ясуно присвоил все заслуги себе – не соврав, просто скрыв истину: что кирина одолел не он сам, а жалкий полукровка. Оиси понимал, какой сокрушительный удар был нанесен гордости самурая, – однако это не оправдывало ложь.