Это был обдуманный шаг, и вскоре многие кипрские вельможи и землевладельцы, покинув свои замки, поспешили к английскому королю, чтобы заверить его в своей преданности. Ричард милостиво принимал их, выслушивал клятвы, и тут же отправлял сражаться против Исаака. Только так он мог убедиться, кто действительно готов служить ему, а кто затаил измену. А чтобы история с Исааком Комнином не повторилась, король приказал брать заложников — родителей, жен и детей вельмож, и вскоре в Лимассоле яблоку было негде упасть от великого множества знатных греков и гречанок.

Ричарда они утомляли и раздражали, и он почти с облегчением отправлялся к своей королеве, которая всегда встречала его ласковой улыбкой. Король усаживался у ее ног, следил, как она вышивает, а порой приказывал принести лютню и позвать Джоанну де Шампер. Вместе они распевали баллады, Джоанна всячески развлекала короля рассказами и шутками, и Ричард не раз говаривал, что она истинная де Шампер, чей девиз — «Верный всегда рядом». Чего не скажешь о ее суровом брате: когда королю пришло в голову о чем-то расспросить маршала, внезапно выяснилось, что он отсутствует в лагере, так как отправился в поход в горы вместе с Гвидо де Лузиньяном.

Король возмутился, на что Иоанна Сицилийская резонно заметила, что ему не следует считать маршала своим подданным, ибо тот всецело принадлежит ордену, и к тому же долг велит ему поддержать в новой войне короля Иерусалимского, за которого Уильям де Шампер сражался в Святой земле.

Джоанна взглянула на Иоанну с признательностью.

Та во всем ей благоволила — даже предоставила к ее услугам свой кошелек, после того, как подруга ее детских игр призналась, что прибыла на Кипр совершенно без средств. Они вместе проводили немало времени: музицировали, прогуливались, посещали лавки купцов и шили наряды, отдавая особое предпочтение легким тканям, ибо здесь, на Кипре, почти всегда было солнечно и тепло.

Беренгария также не оставалась в стороне. И пусть еще недавно она носила власяницу и одеяния монашеского покроя, но, став королевой, полностью обновила свой гардероб и теперь выглядела столь же великолепно, как сестра и кузина короля. Правда, временами Беренгария пускалась в рассуждения о том, что все эти наряды — суета сует и всем им следовало бы больше думать о спасении души, но подобные речи не находили особого отклика ни у Иоанны Сицилийской, ни у Джоанны.

Тем временем Ричард отправлялся в порт, где шла погрузка на суда каменных валунов, которые должны были послужить снарядами для метательных машин под Акрой. По его приказу также началась заготовка и разделка леса, предназначенного для строительства осадных башен.

Ричард возвращался в замок лишь поздним вечером, запыленный и усталый, а столкнувшись лицом к лицу с Беренгарией, поглядывал на нее с некоторым недоумением. В глазах его без усилий читался вопрос: как это хрупкое существо тут оказалось и что ему, королю, полностью погруженному в ратные заботы, с ним делать? Королева вскоре поняла это и загрустила, а Иоанна даже упрекнула старшего брата, что тот, очевидно, забыл, что у них с супругой — медовый месяц.

— Поверь, Пиона, я не забываю посещать ее величество на ложе и охотно исполняю свой супружеский долг. Но клятва крестоносца сейчас для меня куда важнее. И нечего дуться! Завтра я возьму вас с собой на верховую прогулку, и Беренгария уже не сможет упрекнуть меня в недостатке внимания к ней.

Но когда на следующий день они двинулись верхом вдоль морского побережья, Иоанна сказала, склонившись в седле к Джоанне:

— Похоже, наш Ричард затеял эту поездку не столько ради супруги, сколько для того, чтобы опробовать этого белого жеребца, доставшегося ему от Исаака Комнина в качестве трофея. Великолепное животное, вы не находите, кузина?

Джоанна молча следила за королем.

Жеребец был и в самом деле превосходен: крупный, снежно-белый, с длинной волнистой гривой, пышным хвостом, мускулистой грудью и тонкими, как тростник, пястями. Ричард назвал коня Флейвелом. Сейчас он, пришпорив скакуна, унесся далеко вперед, затем резко натянул поводья, поднял Флейвела на дыбы и развернулся. Алый плащ короля заплескался на ветру, как боевое знамя. Беренгария смотрела на супруга сияющими глазами. Сама она была неважной наездницей, в отличие от своих спутниц.

Для Иоанны же не было большего удовольствия, чем нестись вскачь вдоль края обрыва, или, найдя укромную бухту, поплескаться в мелкой, прогретой солнцем воде. Как правило, она звала с собой и Джоанну. Однажды, когда они остались на берегу одни, а стража поджидала их в отдалении, она заметила:

— Что с вами происходит, милая Джоанна? Вы слишком часто грустите. Это из-за разлуки с супругом?

Джоанна едва сдержалась, чтобы не выразить пренебрежение жестом или словом. При чем тут Обри? Она только рада, что хотя бы на время избавилась от него, а участь мужа ее нисколько не тревожила. Он хитер, корыстен и ловок, такой человек везде найдет свою выгоду и избежит серьезных опасностей. Наверняка он без происшествий прибудет в лагерь под Акрой, но, вполне возможно, и не станет слишком спешить туда, пока дела крестоносцев не пойдут на лад.

Ее беспокоило другое — полное отсутствие вестей от Мартина д'Анэ. Они не виделись с той минуты, когда галера графа Лестера вошла в гавань Лимассола, больше того — она не знала, как и когда Мартин сошел на берег. Позднее капитан Дрого поведал ей, что видел оруженосца Эйрика, который сводил по сходням саврасого жеребца рыцаря-госпитальера. Однако разыскать самого Мартина никак не удавалось, хотя Саннива, тосковавшая без мужа, вместе с Дрого и Бритриком исходили весь город и военный лагерь.