— Ага, только хозяевав нем — белые, — зло сказал Рыбий Пуп.

Отведя душу, они опять зашагали в молчании, пока не дошли до развилки. Тут они задержались. Расставаться не хотелось, порознь они уже не могли делить друг с другом то, что им выпало испытать. Они постояли в растерянности, озираясь по сторонам.

— Ну что? До скорого, так? — небрежно проговорил Тони.

— Ага. Пока, — рассеянно отозвался Рыбий Пуп.

Но после этого они не тронулись с места, все так же избегая смотреть друг другу в лицо. Тони поднял с обочины камешек и, не целясь, швырнул на заросшую травой поляну.

— Слушай, — шепотом начал он.

— М-м?

— Я не хочу, чтобы люди знали, как я там разревелся в камере. — Он отвернулся и с остервенением поддал ногой еще один камень.

Этого только и ждал Рыбий Пуп, теперь нужно было договориться сохранить в тайне то, что им обоим пришлось перенести и чего не дано было понять. Их гнев на белых людей готов был, как ртутный столбик в термометре, подскочить на одно деление и обратиться в гнев на себя. Горько было сносить позор на глазах у белых, но еще горше было бы сносить его на глазах у своих.

— Если наши узнают, что со мной и с тобой было, нас засмеютк чертям, — страстно поддержал его Рыбий Пуп.

— Верно. Но только знать-то им не обязательно, — веско сказал Тони.

Он устремил взгляд к далекому горизонту; Рыбий Пуп хмуро смотрел в сторону леса. Им предстояло решить еще кое-что, но как было к этому подступиться? Тони вдруг обернулся и тронул приятеля за плечо.

— Обещаешь, что не будешь рассказывать, как я разревелся? — Его глаза глядели мягко, просительно.

— А ты никому не сболтнешь, что я потерял сознание? — Рыбий Пуп почувствовал, что у него навернулись слезы.

— Что ты, никогда! — с жаром уверил его Тони.

— То есть все останется между нами, так?

— Тыничего не скажешь, и я ничего не скажу, — изложил Тони условие договора, содержащее, впрочем, намек на возмездие в случае, если оно будет нарушено.

— Нет… Я-то слова не пророню, — пообещал Рыбий Пуп. — Я без того не знаю, куда деваться со стыда!

— Я тоже, — пробормотал Тони.

Но и теперь они не посмотрели друг на друга. Оба испытывали большое облегчение, но неловкость почему-то не проходила.

— Ну, будь, — внезапно сказал Тони.

— Всего, — отозвался тихо Рыбий Пуп.

Тони зашагал по дороге, дошел до поворота, оглянулся, помахал ему. Рыбий Пуп с кривой усмешкой помахал в ответ.

— Хоть бы правда не растрепал, чертов сын, — проворчал Рыбий Пуп, ныряя в лес и с блаженством погружаясь в его тенистый, сумрачный покой.

Он шел, похрустывая валежником, предчувствуя, что впереди, быть может, его ждет еще и не такой позор, холодея при мысли о том, как встретится теперь с отцом и матерью, с друзьями. Эх, убежать бы куда-нибудь, где его никто не знает, где его примут, как человека, который не запуган, человека, который не провел ночь в тюрьме! Такая мысль пришла ему в голову впервые, и ему стало страшно от нее.

Внезапно он встрепенулся, услышав странный звук, и замер на месте.

— Что это? — сказал он вслух.

Из чащи леса долетело тоскливое тявканье.

— Да это собака! — воскликнул он, прислушиваясь. — Больная, видно, или еще что…

Не разбирая пути, он поспешил на звук. Спустя немного остановился. Да, вроде вон там, за густым кустарником. Он раздвинул высокую траву и напролом кинулся вперед.

— Ой, Господи…

Под деревом, прерывисто дыша, то тявкая, то скуля, корчилась большая рыжая собака.

— Песик, — с невольной нежностью позвал Рыбий Пуп.

Собака открыла глаза и, подняв голову, с радостным лаем завиляла хвостом. Рыбий Пуп осторожно подошел ближе. Может быть, бешеная? Э, да она покалечена.

— Похоже, машина наехала, — сказал он сквозь зубы.

На голове у пса видна была большая рана, спина как-то криво изогнулась. Рыбий Пуп наклонился — так и есть, перебита. Ясно, сшибло машиной, досюда дополз, а дальше не хватило сил. Рыбий Пуп протянул руку, и собака с жадностью стала лизать ее, поскуливая, ища утешения.