— Нет! — Рыбий Пуп вскочил и, срываясь на крик, вновь видя на столе под беспощадным электрическим светом обезображенное тело Криса, стал горячо объяснять: — Тут белые девушки не замешаны. Мы просто играли на чужой земле, только и всего. А хозяин там — белый. Это называется нарушить частное владение…

Староста быстро отступил, вытаращился еще больше и отвернулся, качая головой, бормоча предостерегающе:

— Ой, не горячись, парень, не теряй ты головы, когда сидишь в тюрьме. — Он опять повернулся к ним и кисло прибавил: — Увидят белые, как ты распалился, и уж точноподумают, что, значит, сильно виноват.

— А все равно белые девушки тут ни при чем. — Рыбий Пуп не мог удержаться, чтобы еще раз не отвести обвинение. Он сел и, еле справляясь с возбуждением, поглядел на старосту.

Продолжая рассматривать их, староста сдвинул языком вставную челюсть и, причмокнув, вновь водворил ее на место.

— А много вам годов? — спросил он.

— Мне? Девятнадцать, — сказал Тони.

— А мне пятнадцать.

— Молодые еще, — медлительно заметил староста. — Что ж, если вы правду говорите, тогда особо беспокоиться нечего. Вот погодите, придут к вам, допросят по всей форме, а там, глядишь, и выйдете, не задержитесь. Родные-то есть?

— Есть, — сказал Тони. — Мой папа — Сайлас Дженкинс. У которого дровяной склад…

— А мой — Тайри Таккер, — сказал Рыбий Пуп. — Похоронщик с Дуглас-стрит…

— Ну да? Не врешь? — часто моргая глазами, спросил староста.

— Честно.

— Фу ты, дьявол! Что же ты белым не сказал? Он у них человек известный,твой папаша…

— А когда? Они меня и не спрашивали, — посетовал Рыбий Пуп.

Староста окинул его взглядом и потер лысое темя узловатыми пальцами.

— Знаю я Тайри, как же, — сказал он с расстановкой. — Хочешь, могу его известить… Мне, видите, разрешается выходить отсюда. — Он помолчал, тусклый огонек страха зажегся в его запавших глазах. — Но если вы мне, огольцы, брешете, жив не буду, а головы поснимаю с вас, слышали? Не хватало мне влипнуть из-за вас, сопляков…

— Вы только позвоните отцу, скажите, что я в тюрьме, — попросил Рыбий Пуп. — Он сейчас дома.

— Там видно будет. — Староста шагнул назад и, сощурясь, тягуче спросил его: — Тебя как кличут-то?

— Пуп. Это у меня прозвище такое — Рыбий Пуп.

— Ну хорошо. Посмотрим, — сказал старик и вышел.

Через час в камеру вошел молодой человек с блокнотом. Рыбий Пуп и Тони сидели, тревожно следя, как строчит по бумаге его самопишущая ручка. Им, правду сказать, гораздо больше хотелось следить за его изжелта-серыми глазами, ртом, за выражением лица, чтобы уловить по нему хоть намек на то, какая им готовится участь, однако они знали по опыту, что открытый взгляд в лицо белые расценивают как недопустимую наглость, и потому сосредоточили свое внимание на другом: как блестит на пальце белой руки золотое кольцо, как мягко отливает белизной нейлоновая рубашка, как манерно их посетитель затягивается табачным дымом и выпускает его из ноздрей и опять аккуратно пристраивает сигарету на краю деревянной скамьи. Их он удостоил лишь беглым взглядом, словно бы в подтверждение того, что они какие ни на есть, а все же люди. Они сидели и ждали, набираясь храбрости опровергнуть любое мало-мальски серьезное обвинение, однако умно проявив при этом должное уважение к могуществу белых. Они с трудом заставляли себя сидеть смирно, раздираемые противоречивыми побуждениями: им надо было не только постоять за себя, но постараться при этом не прогневить — постараться угодить. Задав им несколько отрывистых вопросов — возраст, адрес, фамилия, где задержан, — молодой человек, к их удивлению, встал, собираясь уйти.

— Но, мистер, мы же ничего не сделали! — не то робко оправдываясь, не то взывая к справедливости, обратился к нему Рыбий Пуп.

— В деле значится, задержаны при нарушении границ частного владения, — сказал белый, разминая каблуком окурок.

— Мы же только играли, и все, — простонал Тони.

— Скоро нас отпустят домой? — отводя глаза, спросил Рыбий Пуп.

— Когда разберутся, вам сообщат, — ответил белый. — Завтра утром вас поведут в суд по делам несовершеннолетних.

— А ночевать в тюрьме? — шепотом спросил Тони.

— Совершенно верно. Не беспокойся, ты не первый, здесь и до тебя негры ночевали. — Человек вышел и со стуком захлопнул дверь.

— Даже выслушать не желают. — Тони всхлипнул.

Спустя немного Рыбий Пуп увидел, что к дверной решетке приближаются две неясные мужские фигуры, да — белый и черный. В черном угадывалось что-то знакомое, воротник его рубахи был расстегнут, в походке сквозила подчеркнутая беззаботность. Господи! Да это отец!Рыбий Пуп вскочил и, дрожа от волнения, бросился к решетке.

— Тони, мой папа здесь, — шепнул он через плечо приятелю.

Тайри подошел ближе, и Рыбий Пуп, осмелев, громко позвал:

— Папа!

Тайри не подал виду, что слышит. Когда он очутился у самой двери, Рыбий Пуп порывисто потянулся к нему, но дотронуться не успел — Тайри рявкнул:

— Ступай назад, Пуп, и сядь на место!

Точно громом пораженный, он попятился от двери. Неужели Тайри думает, что он действительно совершил преступление? Он вдруг заметил, как натянуто, неестественно держится его отец. Белый отпер дверь и сказал: