— Не знаю, — пискнула Сюзанна, у которой все пробки внутри перегорели.

— А скажу я вам то же самое, что вы бы мне сказали, вздумай я вас поцеловать, — величественно произнес Фуллер. Он сделал широкий жест, означающий: «вон отсюда». — Идите вы к черту! — сказал он.

И вышел, хлопнув дверью.

Он не оглянулся, когда позади снова хлопнула дверь, затопали на бегу босые ноги и неистовый звон бубенчиков затих у пожарного депо.

В этот вечер вдовая мамаша капрала Фуллера зажгла свечу на столе и накормила сына отличным бифштексом и земляничным тортом — в честь возвращения домой. Фуллер ел ужин так, словно жевал мокрую промокашку, и мертвым голосом отвечал на радостные вопросы матери.

— Рад, что ты наконец дома? — спросила мать после кофе.

— Угу, — сказал Фуллер.

— Что ты делал сегодня?

— Гулял.

— Повидался со старыми друзьями?

— Нет у меня друзей, — сказал Фуллер.

Мать всплеснула руками.

— Нет друзей? — спросила она. — У тебя-то?

— Времена меняются, ма, — сказал Фуллер медленно. — Восемнадцать месяцев — время немалое. Люди уезжают. Люди женятся.

— Но от женитьбы никто еще не помирал, — сказала она.

Фуллер даже не улыбнулся.

— Может, и нет, — сказал он. — Но женатым трудно найти время для старых приятелей.

— Но ведь Дуги не женился?

— Он на западе, ма, в стратегической авиации, — сказал Фуллер.

Маленькая столовая показалась ему оторванной ото всего, как бомбардировщик в холодной разреженной стратосфере.

— Ну-у, — сказала мать. — Но хоть кто-нибудь остался?

— Никого. Все утро провисел на телефоне, ма. Никого не застал. Как будто я опять в Корее сижу.

— Нет, что-то не верится, — удивилась она. — Да стоило тебе выйти на улицу, как от друзей отбою не было!

— Ма, — сказал Фуллер глухо, — знаешь, что я сделал, когда всех обзвонил в алфавитном порядке? Пошел в кафе, ма, сел к стойке с содовой, думал — может, кто знакомый войдет, пусть хоть малознакомый. Ма, — сказал он с тоской, — никого, кроме этого несчастного Бирса Хинкли, я не увидел. Я тебя не обманываю, честное слово! — Он встал, комкая салфетку. — Ма, можно мне уйти?

— Конечно, конечно, — сказала она, просияв. — Собираешься заглянуть к какой-нибудь хорошей девушке?

Фуллер швырнул салфетку.

— Пойду куплю сигару, — сказал он. — Какие там хорошие девушки! Все повыходили замуж.

Его мать побледнела:

— Да, да, понимаю. А я и не знала, что ты куришь.

— Ма, — сказал Фуллер с усилием, — неужели ты не можешь понять? Меня тут не было восемнадцать месяцев, ма, полтора года!

— Да, это долго, — сказала мать, подавленная его вспышкой. — Ну, иди, иди за своей сигарой. — Она погладила его по плечу. — И пожалуйста, не грусти. Наберись терпения. В твоей жизни еще будет столько друзей, что у самого голова кругом пойдет. А потом опомниться не успеешь, как встретишь милую, хорошенькую девушку и сам женишься.

— Нет, мама, я еще не собираюсь жениться, — чопорно сказал Фуллер. — Во всяком случае, пока не окончу духовную семинарию.

— Духовную семинарию? — удивилась мать. — Когда же ты это надумал?

— Сегодня в полдень, — сказал Фуллер.

— А что случилось сегодня в полдень?

— Знаешь, ма, я испытал какое-то религиозное переживание, — сказал Фуллер. — Какая-то сила заставила меня влетать.

— Против чего? — спросила она растерянно.

У Фуллера зашумело в голове, перед ним закружился целый хоровод сюзанн. Он снова увидел всех профессиональных соблазнительниц, мучивших его в казарме, манивших его с простынь, наспех натянутых вместо экранов, с покоробленных картинок, налепленных на отсыревшие стены палаток, со страниц потрепанных журналов в окопах, укрытых мешками с песком. Эти сюзанны разбогатели на том, что повсюду дразнили одиноких капралов фуллеров, своей дурманящей красотой манили их в Никуда.

И дух предка-пуританина, жестковыйного, в черной одежде, вселился в Фуллера. И Фуллер заговорил голосом, идущим из глубины веков, голосом вешателя ведьм, голосом, полным обиды и праведного гнева:

— Против чего я восстал? Я восстал против со-блаз-на!

Сигара Фуллера факелом вспыхнула во тьме, распугивая легкомысленных беззаботных прохожих, сигара, пышущая гневом. Ночные бабочки и те понимали, что надо держаться подальше. Словно беспокойное огненное око, взыскующее правды, метался огонек сигары по всем улицам поселка и наконец затих мокрым изжеванным окурком перед пожарным депо.

Бирс Хинкли, старик аптекарь, сидел у руля пожарной машины, в глазах его застыла тоска — тоска по незабвенным дням молодости, когда он еще мог водить эту машину. И по его лицу было видно, что он мечтает о какой-нибудь новой напасти, когда всех молодых угонят и некому будет, кроме него, старика, еще раз повести пожарную машину к славе. Уже много лет подряд в теплые летние вечера старик отдыхал, сидя за рулем.

— Дать огонька? — спросил он у капрала Фуллера, увидев потухший окурок у него в зубах.