Шрифт:
В конце года Марсия поняла, что влюбилась.
— Бред,— сказала она, прижавшись к нему,— этой весной все казалось больше похожим на игру...
— А теперь?
— Теперь все иначе.
— Я рад.
На Новый год они пошли пообедать в небольшой китайский ресторан. Она склонилась над цыпленком, фаршированным рисом, и тихо сказала:
— Этот человек... За угловым столиком, направо...
— Да?
— Он очень похож на тебя.
Бред взглянул в указанном направлении и кивнул:
— Верно.
— Вообще-то пока я не очень хорошо тебя знаю, Бред.
— Но мы знаем друг друга все же лучше, чем прежде.
— Согласна. Но... Бред, этот человек выходит из зала...
Бред проводил взглядом высокого мужчину с волосами песочного цвета.
— Он очень похож на тебя, очень!
— Вроде бы.
— Странно... Я даже не знаю, откуда ты берешь деньги.
— Моя семья располагает немалыми средствами,— объяснил он.
Марсия кивнула:
— Ясно... Еще один! Он только что вошел! Ты видишь?
— Хм... Он действительно похож на меня.
Она озадаченно покачала головой:
— Неужели у тебя никогда не было работы?
— Почему же. Я ученый и имел контракт с крупной фирмой. Но я вряд ли смогу получить Нобелевскую премию.
Она положила себе на тарелку немного тушеной свинины, затем вновь посмотрела в зал и застыла.
— Бред, это больше чем простая случайность. Здесь — другие ты!
— Да,—усмехнулся он, потягивая шампанское.— Я всегда ужинаю здесь в канун Нового года.
Побледнев, она положила вилку на стол.
— Ты — биолог, не так ли? И ты клонировал сам себя? О боже, может быть, ты даже не оригинал...
Он усмехнулся:
— Нет, я физик и не занимаюсь клонированием. Это был очень хороший год, согласись.
Марсия улыбнулась и кивнула.
— Конечно,— сказала она.— Ты говорил, что всегда ужинаешь здесь в канун Нового года?
— Да. В канун одного и того же Нового года.
— Ты... ты... путешествуешь во времени?
— Да.
— Но... но почему?
— Это был такой хороший год, что я решил вновь прожить его, а затем еще раз, и еще... Похоже, мне не надоест это до конца жизни.
Еще одна пара вошла в ресторан. Марсия обернулась.
— Это — мы! — сказала она дрожащим голосом.— Они куда старше, но это мы, также мы!
— Именно здесь я впервые и увидел тебя... и себя. Мы выглядели такими счастливыми! После этого я разыскал тебя в городе.
— Но почему мы никогда и нигде не встречались — с ними?
— Я веду дневник. Каждый раз мы ходим в разные места, за этим я тщательно слежу. Исключение составляет только этот, предновогодний день...
Марсия закусила губу.
— Зачем... зачем тебе это нужно? Ходить по замкнутому кругу, проживать одни и те же дни снова и снова?
— Это был очень хороший год,— сказал он.
— Но что произойдет с нами позже?
Он пожал плечами:
— Не спрашивай меня, я просто не знаю. И знать не хочу.
Он повернулся и приветственно помахал рукой пожилой паре. Заметно постаревшие Бред и Марсия переглянулись и улыбнулись им в ответ.
— Возможно, они подойдут к нам,— сказал он.— Мы угостим их шампанским и постараемся ни о чем не расспрашивать. Погляди, милая, разве та Марсия не прекрасна?
Музейный экспонат
Волей-неволей признав, что пустоголовый мир не замечает его творчества, Джей Смит решил выбраться из этого мира. Он потратил четыре доллара девяносто восемь центов, заказав по почте курс, озаглавленный «Йога — Путь к Свободе», но сумма эта не способствовала его освобождению, а, напротив, усугубила его человеческую природу в том смысле, что снизила его способность снабжать себя пищей на четыре доллара девяносто восемь центов.
Приняв позу падмасана, Смит в процессе созерцания сосредоточивался на факте, что его пуп с каждым днем приближается и приближается к позвоночнику. Нирвана, бесспорно, достаточно эстетическое понятие, чего не скажешь о самоубийстве, особенно если у вас к нему душа не лежит. А потому он отвел этот фатальный исход вполне логично.
— Как просто можно лишить себя жизни в идеальном окружении! — вздохнул он, встряхнув золотыми кудрями, которые по понятным причинам достигали классической длины.— Жирный стоик в ванне — рабыни обмахивают его, он прихлебывает вино, а верный грек-лекарь, потупив взор, вскрывает ему вены! Изящная черкешенка,— вздохнул он снова,— наигрывает на лире, пока ее господин диктует надгробную речь, которую произнесет преданный вольноотпущенник со слезами на глазах. С какой легкостью мог бы он совершить это! Но непризнанный художник — нет! Рожденный вчера, отвергнутый сегодня, он удаляется, как слон на свое кладбище, в полном одиночестве.