Когда же волк снова бросился на него, он нанес ему тяжелый удар по голове, сразу убив. Потом оседлал труп волка, перевернул его и вгляделся в морду, держа за челюсти тяжелую голову. И вскрикнул совсем как человек, совершивший ужасное деяние.

Так же быстро, как появился, человек в плаще скрылся, затерявшись в тени. Мы осторожно приблизились к трупу: в лесу ощущалось тяжелое дыхание стаи, а мы бы не выстояли против всех сразу. Мы не запалили факелов. Только луна осветила нам мертвую морду с черно-белыми отметинами и остекленевшими глазами. И на миг мы увидели в ней человеческие черты — лишь на мгновение. И все мы согласились, что знаем этого человека.

— И вскоре после того тот человек заболел.

— Он умер в ту же ночь. Он был победителем в битвах и состязаниях. Человек хорошего круга и знатный. Мы все горевали о нем.

— А тот в плаще? Морвран?

Вортингор сурово кивнул.

— Он плакал в своей постели, выкрикивая имя человека, которому предстояло умереть. Он пропах ночью и волчьим мускусом. Он не отрицал того, что сделал, хоть и твердил, что это был просто сон. Когда наш друг умер, Глашатаи и жрецы собрались для суда и приговора. Они забрали Морврана в рощу на пять дней и пять ночей. Они не могли решить, кем он был, кем он стал или что овладело им. Поэтому они отослали его. На том и кончилось.

Отослали! Это означало, что его повесили головой вниз, с кляпом во рту, крепко связанного, на жерди, положенной поперек устья глубокой шахты. Затем его отгородили от мира круглой деревянной крышкой, придавив ее камнями, землей и приношениями пищи и питья, ягод и мозговых костей, чтобы удовлетворить голод всякого «нисходящего духа», какой мог бы заинтересоваться висящим, и склонить его оставить труп в покое. Обереги из металла и камня на крышке запечатывали шахты. Поверх печати наваливалась земля.

От Морврана благополучно избавились.

Вести быстро разлетелись по городкам и селениям земель коритани. Народ начал пугаться собственных снов. События были непостижимы для них, их провидцев, друидов и Глашатаев. Женщины-старейшины, наделенные силой имбас фораснай — светом прозрения, — тоже не знали ответа.

Урта пристально наблюдал за своим старым другом: Вортингора, казалось, растревожил собственный рассказ.

— Почему вы не пришли в Тауровинду, когда все это происходило? Может, мы сумели бы помочь?

Старик ответил с еле скрытым презрением:

— Ты думаешь, я об этом не думал? Но чем бы вы помогли? Памятуя о местоположении твоей твердыни, я догадывался, что у вас хватает своих забот.

— Забот хватало! И загадок. Поэтому я и здесь: чтобы позаимствовать несколько лучших твоих людей. Я привел своего советника и Глашатая правителя, чтобы договориться о справедливой оплате.

Вортингор, каким его помнил Урта до похода в Греческую землю, должен был навострить уши и спросить: чем будешь расплачиваться? Лошадьми? Скотом? Быком на случку? Колесами для колесниц?

Но, к отчаянию Урты, Вортингор покачал головой:

— Твои загадки — о Царстве Теней Героев? О Стране Призраков?

— Разве не всегда это так?

— Тогда, даже если бы я согласился обойтись без своих людей, сомневаюсь, чтобы они согласились ступить на твои земли, Урта. Народ живет в страхе. Разве я недостаточно ясно объяснил?

— Но если угроза для нас так велика, как полагают наши Глашатаи, то и в твоих землях может оказаться небезопасно. Ты однажды уже помог мне, Вортингор. Сотни твоих всадников, вылетающих из леса на равнину МэгКата, когда мы отбивали Тауровинду у войска захватчиков, — это описано во многих стихах и песнях, что звучат в наших стенах. То был славный подвиг. И вот этот мой сын сражался рядом с твоими героями.

— Помню, — пробормотал Вортингор, окинув Кимона теплым взглядом. — Умелый возничий. Ты хорошо правишь лошадьми. Но тогда все было по-другому.

Кимон порывисто вскочил на ноги, правой рукой сжимая костяную рукоять маленького железного меча, висевшего у него на поясе. Ему одному позволили не снять меч, входя в дом правителя. Урта успел заметить негодование мальчика, но тот отреагировал так быстро — язык Кимона мог поспорить с разящей стрелой, — что отец не успел остановить шального юнца.

— Может, мужчины тогда были отважней! Но если мужи не придут нам на помощь, как насчет мальчиков? Я мог бы возглавить их.

Теперь и Урта поднялся, побагровев и кипя гневом. Он отстегнул золотую пряжку плаща, и уронил одежду с плеч — знак извинения перед хозяином дома. Он в упор посмотрел на сына, и тот холодно встретил его взгляд.

— Ты поплатишься за эти слова. И решать, чем ты заплатишь, будет Вортингор. Теперь покинь этот зал.

Вортингор поспешно вмешался.

— Урта, я хочу, чтобы он остался. Меня ничуть не оскорбили его слова. Речи неучтивые, но это вовсе не означает, что сказанное — неправда. Кимон прав. И не только страхи владеют нами. Сказывается и недостаток отваги. Из лесов стало попахивать дхиив арриги — отверженным поколением, — вернувшимся для мести. Они, видимо, знают, что мы ослабели.