Дальше события развивались стремительно. Он влюбился.

Реми Уртен был психиатром, его жена Коринна — детским психологом. Они вдвоем открыли кабинет в Женеве и сняли в Ферне квартиру как раз над Ладмиралями, которые и ввели их в круг своих друзей. Поначалу их находили забавными и живыми, но слегка заносчивыми. Красивая, вероятно, не слишком уверенная в себе и при этом желающая видеть всех мужчин у своих ног Коринна восторженно ахала или презрительно кривила губы, следуя заповедям женских иллюстрированных журналов о том, что шикарно, а что моветон. Реми был любителем изысканных ресторанов, сигар и хорошей водки после обеда, игривых речей и прочих радостей жизни. Ладмирали относились, да и теперь относятся к этому компанейскому парню снисходительно-дружески, как люди степенные — к гуляке, добросовестно придерживающемуся своего амплуа. Роман скорее всего завидовал ему и, может быть, даже втайне ненавидел за бойкую речь, успех у женщин и легкое, без комплексов, отношение к жизни.

Очень скоро всем стало ясно, что дело у них идет к разводу и каждый живет своей жизнью, чего в долине Жекс не жаловали. От них веяло распущенностью, и это шокировало. Люк, красивый мужчина, в свое время не устоявший перед чарами Коринны, сумел вовремя остановиться, но этот оборванный в зародыше роман и другие, наверняка зашедшие дальше, создали молодой женщине репутацию распутницы и разлучницы. Когда она ушла от Реми и переехала с двумя маленькими дочками в Париж, друзья приняли сторону брошенного мужа. Одна только Флоранс Роман держалась другого мнения, говоря, что Реми изменял жене не меньше, чем она ему, что их семейные дела никого не касаются и что лично она, Флоранс, не видела от них ничего плохого, не желает судить ни его, ни ее и по-прежнему считает обоих своими друзьями. Она часто звонила Коринне, а когда они с Жан-Клодом выбрались на несколько дней в Париж, то пригласили ее поужинать. Романы зашли к ней домой — она снимала квартиру возле отейской церкви, показали ей фотографии дома, в который собирались переехать. Их преданность и дружелюбие растрогали Коринну. Однако эта пара — долговязая спортсменка и ее толстый увалень-муж — была для нее уже прошлым, на провинции с ее сплетнями и мелочными компромиссами она поставила крест и отвоевывала для себя и детей место в Париже, так что им почти не о чем было говорить. Она очень удивилась, получив три недели спустя огромный букет цветов с карточкой Жан-Клода и запиской: он в Париже на конференции и будет счастлив пригласить ее поужинать с ним сегодня же вечером. Он остановился в отеле «Руаяль Монсо». Эта деталь тоже удивила Коринну — удивила приятно, она не представляла его завсегдатаем четырехзвездочных гостиниц. Он и дальше не переставал ее поражать: сначала тем, что повел в дорогой ресторан, а не в какую-нибудь забегаловку, потом — рассказами о себе, о своей карьере, о своих научных исследованиях. Коринна помнила, что обычно он предпочитал не распространяться на эту тему — его скрытность была такой же притчей во языцех, как и балагурство Реми, но, видя в нем лишь серьезного и скучноватого кабинетного ученого, каких в долине Жекс тринадцать на дюжину, и не думала проявлять любопытство. Теперь перед ней был совсем другой человек: светило науки, мировая величина, на «ты» с Бернаром Кушнером, в скором времени возглавит Национальный институт медицины и здравоохранения — он обмолвился об этом вскользь, добавив, что, возможно, и не согласится — боится не потянуть связанное с этой должностью бремя организационной работы. Контраст между этим новым Жан-Клодом и тем малоинтересным человеком, которого она знала раньше, делал его еще привлекательнее. Самые выдающиеся люди — в жизни самые скромные и меньше всех заботятся о том, что думают о них окружающие, — это общеизвестно. Но Коринне до сих пор попадались в основном обаятельные бонвиваны вроде ее бывшего мужа; впервые она близко сошлась с одним из таких выдающихся людей, строгих ученых и одержимых творцов, которыми до сих пор восхищалась издалека, как если бы они жили только на страницах газет.

Он приехал снова, опять пригласил ее поужинать и рассказывал об исследованиях и конгрессах. Но во второй раз, перед тем как проститься, сказал, что должен сообщить ей нечто весьма деликатное: он ее любит.

Избалованной мужским вниманием Коринне льстило, что этот человек избрал ее в подруги без дальнего прицела сделать любовницей: это значило, что она действительно ему интересна. Обнаружив, что ошиблась, она сначала изумилась: надо же, при ее-то опыте даже ничего не заподозрила. Потом вздохнула: и этот как все. Чуть поморщилась: физически он не привлекал ее совершенно. И наконец едва не прослезилась — такая в этом признании прозвучала мольба. Ей не составило труда мягко, но решительно отказать ему.

Он позвонил на следующее утро, чтобы извиниться за вырвавшиеся у него неуместные слова, и прежде, чем Коринна ушла на работу, ей доставили от него коробочку, в которой оказалось золотое кольцо с изумрудом в окружении мелких бриллиантов (купленное за 19 200 франков в ювелирном магазине «Викторофф»). Она перезвонила, сказала, что он сошел с ума, что она не может принять такой подарок. Он настаивал. Кольцо осталось у нее.

Той весной у него вошло в привычку раз в неделю бывать в Париже. Он прилетал двенадцатичасовым рейсом, останавливался в «Руаяль Монсо» или в «Конкорд-Лафайетт» и вечером вел Коринну в дорогой ресторан. Объяснял он свои приезды важной серией опытов в Пастеровском институте. Эта ложь годилась и для Флоранс. Мороча голову обеим, он мог плести им одно и то же.

Еженедельные ужины с Коринной стали главным в его жизни. Это было как чистый родник в пустыне, нежданное чудо. Он только об этом и думал: что скажет ей, что она ответит. Слова, так долго бившиеся в его голове, он мог наконец-то сказать кому-то. Раньше, уезжая из дома на своей машине, он знал, что впереди его ждет бесконечно длинное, пустое, мертвое время, в течение которого он ни с кем не заговорит и ни для кого не будет существовать. Теперь у него были встречи с Коринной. Это время разлучало его с ней и к ней приближало. Он жил, ему было чего ждать, о чем тревожиться, на что надеяться. Приезжая в отель, он знал, что сейчас позвонит ей, назначит свидание на вечер, пошлет цветы. Бреясь перед зеркалом в роскошной ванной в «Руаяль Монсо», он видел лицо, которое увидит она.

Он познакомился с ней в реальном мире, но, однажды набравшись смелости пригласить ее и введя в обычай эти свидания, встречался с нею теперь в другом, параллельном, в том, где он был всегда один, а теперь впервые оказался с кем-то, впервые существовал в чьих-то устремленных на него глазах. Но знал это по-прежнему он один. Он сам себе напоминал страдальца-зверя из «Красавицы и Чудовища», с одной только разницей: его красавица и не догадывалась, что ужинает с чудовищем в замке, куда никто до нее не входил. Она-то думала, что перед ней нормальный человек, живущий в нормальном мире и вроде прекрасно себя в нем чувствующий, она и вообразить не могла — при ее-то дипломах психолога! — что можно быть этому миру так тайно и так радикально чуждым.

Порывался ли он сказать ей правду? Вдали от нее он лелеял надежду, что в следующую встречу — в одну из следующих встреч — слова признания будут наконец произнесены. И что все пройдет хорошо, то есть некая цепь откровений таинственным образом установит между ними взаимопонимание, и его слова не покажутся чудовищными. Часами он обдумывал всевозможные варианты. Может, ему удастся рассказать ей эту историю, как если бы она случилась с кем-то другим, поведать о сложном, неуравновешенном человеке, об интересном случае для психолога, о герое романа. По ходу повествования его голос станет звучать все глуше (не дай бог пронзительнее!), этот голос будет ласкать, обволакивать Коринну, и ей передастся его волнение. Мастерски владевший собой, виртуозно справлявшийся до сих пор с любой ситуацией великий сочинитель впервые станет простым, уязвимым человеком. В его броне обнаружится брешь. Он встретил женщину. Полюбил ее. Он не смел открыть ей правду — лучше умереть, чем разочаровать ее, но ведь и продолжать ей лгать — смерти подобно. Коринна устремит на него пристальный взгляд. Возьмет его за руку. Их лица залиты слезами. Они молча поднимаются в номер, раздеваются, любят друг друга и плачут, их слезы смешиваются, даря вкус освобождения. Теперь он может умереть, это не важно, все теперь не важно, он прощен, он спасен.

Подобные грезы наяву заполняли его одиночество. Днем, в машине, и ночью, рядом со спящей Флоранс, он выдумывал свою Коринну, понимающую его, прощающую, утешающую. Но он знал, что в реальной жизни их откровенный разговор примет совсем иной оборот. Чтобы тронуть, взволновать Коринну, его история должна была быть иной, похожей на первоначальную версию следователей три года спустя. Будь он липовым врачом, но настоящим шпионом, настоящим торговцем оружием, настоящим террористом, она бы наверняка не устояла. Но банальный липовый врач, погрязший в страхе и рутине, обирающий больных раком пенсионеров, не имел никаких шансов, и в этом не было вины Коринны. Да, возможно, она поверхностная женщина, и у нее полно предрассудков, но даже будь она другой, это вряд ли что-то изменило бы. Ни одна женщина не согласится целовать Чудовище, которому не суждено обернуться прекрасным принцем. Ни одна не смогла бы полюбить того, кем он был на самом деле. Наверно, думал он, нет на свете позорнее тайны, нет человека, который так бы себя стыдился. Разве что какой-нибудь сексуальный извращенец — из тех, кого в тюрьмах называют «чушками», кого даже сокамерники презирают и третируют.