Он много работал и часто отсутствовал, так что переездом в Превесен Флоранс занималась одна. Она обставила дом в своем вкусе, уютно и без претензий: стеллажи светлого дерева, плетеные кресла, веселенькие подушки, повесила в саду качели для детей. Муж, прежде проверявший траты, подписывал чеки даже не слушая ее объяснений. Он купил себе джип — ей было невдомек, что все это на деньги, вырученные за дом ее матери, и что в Париже он швыряет их на ветер. На суде вызвало удивление, что, несмотря на общий банковский счет супругов, жена ни разу ни разу не заглянула в выписки.

Ладмирали в это же время строились несколькими километрами дальше, на голом месте. Работы шли полным ходом, и они жили на два дома, то в своем старом, то в недостроенном. Вдобавок Сесиль опять забеременела и должна была соблюдать постельный режим. Люку запомнилось, как Жан-Клод однажды неожиданно нагрянул к ним в начале лета. Рабочие только что ушли, сделав на террасе бетонную стяжку. Они вдвоем выпили пива в саду, заваленном строительным мусором. У Люка голова была полна забот, знакомых каждому, кто хоть раз имел дело с подрядчиком. Он обозревал фронт работ и говорил о сроках, о превышении сметы, о месте для барбекю. Жан-Клоду эти темы были явно неинтересны. Его новый дом, которым Люк счел себя обязанным поинтересоваться, занимал его не больше, неделя отпуска с Флоранс и детьми в Греции — и того меньше. Он отвечал невпопад, уклончиво, улыбался своим мыслям, будто замечтавшись о чем-то куда более приятном. Люк обратил внимание, что его друг похудел, помолодел и вместо неизменного твидового пиджака и вельветовых брюк одет в костюм отличного покроя, очевидно, очень дорогой. Он смутно заподозрил то, что Сесиль, будь она с ними, угадала бы с первого взгляда. Словно подтверждая его подозрения, Жан-Клод обмолвился, что, вполне возможно, скоро поселится в Париже. В связи с работой, разумеется. Люк удивился: он ведь только что обосновался в Превесене. Конечно, конечно, но это не мешает снять постоянное жилье, а домой приезжать на уикенды. Люк пожал плечами: «Надеюсь, ты не собираешься наделать глупостей».

На следующей неделе Жан-Клод позвонил поздно вечером из женевского аэропорта. Говорил с трудом. Ему плохо, боится, что инфаркт, но в больницу ехать не хочет. Он может вести машину, сейчас приедет. Полчаса спустя бледный, как смерть, в сильном возбуждении, тяжело, со свистом, дыша, Жан-Клод вошел в дом — дверь была приоткрыта, чтобы он не перебудил всех. Люк осмотрел его и нашел только небольшое сердцебиение. Врач и пациент, два старых друга, уселись лицом к лицу в слабо освещенной гостиной. Ночь была тихая, Сесиль и дети спали наверху. «Ну, — сказал Люк, — так что с тобой все-таки происходит?»

Возможно, Жан-Клод, как он сам утверждает, в ту ночь и был готов выложить всю правду, но первая реакция друга заставила его пойти на попятный. Любовница — от одного этого Люк схватился за голову. Коринна — это уж совсем возмутительно. Люк никогда не был о ней высокого мнения, и то, что он услышал, подтверждало его правоту. Но чтобы Жан-Клод! Жан-Клод! Жан-Клод изменил Флоранс! Все равно как если бы рухнул храм. Люк и не сомневался, что роли в этой истории распределяются следующим (весьма нелестным для друга) образом: славный малый, неискушенный в любовных делах, и коварная обольстительница, из чистой подлости, с целью продемонстрировать свою власть и разрушить счастливую семью, которой она завидовала, заманившая его в свои сети. Вот что бывает, если мужчина не перебесится в двадцать лет: под сорок случаются приступы мальчишества. Жан-Клод пытался возражать, выглядеть не виноватым, а гордым своим приключением, сыграть перед Люком роль того неотразимого доктора Романа, чей образ отражался в зеркалах отеля «Руаяль Монсо». Без толку. Под конец Люк взял с него обещание порвать как можно скорее, а когда это будет сделано, все рассказать Флоранс, ибо умолчание — злейший враг семейного союза. Преодолев же кризис вместе, они укрепят свой брак. Если он не сделает этого или будет тянуть, Люк сам откроет глаза Флоранс — для блага обоих друзей.

Ему не пришлось в доказательство своей преданности доносить на друга его жене. В середине августа Жан-Клод и Коринна провели три дня в Риме — он уговорил ее на романтическую поездку, которая стала для молодой женщины сущим кошмаром. Его и ее версии, одинаково лаконичные, сходятся в следующем: в последний день она сказала, что не любит его, потому что он для нее слишком унылый. «Слишком унылый» — именно эти слова употребили в показаниях они оба. Он плакал, умолял, как пятнадцать лет назад умолял Флоранс, и, как Флоранс, Коринна была с ним ласкова. Они расстались, пообещав друг другу, что останутся друзьями.

Он вернулся домой в Клерво. Было время каникул. Однажды рано утром он сел в машину и поехал в лес Сен-Морис. Отец, еще в бытность свою лесничим, как-то показал ему там одну глубокую расщелину: если сорваться — верная смерть. Он говорит, что хотел броситься туда и бросился, но зацепился за ветви и всего лишь исцарапал лицо да разорвал одежду. Умереть он не сумел, но сам не знает, как ему удалось выбраться живым. Он доехал до Лиона, взял номер в гостинице, позвонил Флоранс и сказал, что попал в аварию на шоссе между Женевой и Лозанной. Его выбросило из машины, а служебный «мерседес» ВОЗ разбился в лепешку. На вертолете его доставили в лозаннскую больницу, оттуда он и звонит. Перепуганная Флоранс хотела немедленно мчаться в Лозанну, и он, в свою очередь испугавшись, стал убеждать ее, что с ним ничего страшного. В тот же вечер он вернулся в Превесен на своей машине. Царапины от колючек мало походили на следы дорожной аварии, но Флоранс слишком переволновалась, чтобы обратить на это внимание. Он бросился на кровать и расплакался. Жена обнимала его, утешая, ласково спрашивала, что у него болит. Она чувствовала что-то неладное в последнее время. Заливаясь слезами, он рассказал, что, видимо, потерял управление машиной, так как находился в состоянии шока, переживая страшное потрясение. Его шеф в ВОЗ скончался от рака, вот уже несколько лет медленно убивавшего его. Этим летом метастазы распространились по всему организму, он давно знал, что надежды нет, но увидеть его мертвым… Он рыдал всю ночь напролет. Флоранс сочувствовала, но в то же время была немного удивлена такой его привязанности к шефу, о котором прежде никогда от него не слышала.

Он, видимо, тоже решил, что этого недостаточно. В начале осени его дремавшая пятнадцать лет лимфаденома проснулась, на сей раз в виде болезни Ходжкина. Зная, что это будет воспринято лучше, чем любовница, он поделился с Люком. Тот слушал, как оплывший, хмурый, безвольно осевший в кресле друг говорит, что дни его сочтены, и вспоминал помолодевшего Жан-Клода, явившегося к нему летом в недостроенный дом. На нем был тот же костюм, но утративший лоск, воротник засыпан перхотью. Вот что сделала с человеком страсть. А теперь она, эта самая страсть, разрушала его клетки. Вины за то, что он так настаивал на разрыве, Люк все же не чувствовал, но испытывал глубокую жалость к другу, к его душе, которая — он это понял — так же тяжело больна, как и тело. Однако Люк не был бы Люком, если бы не подумал в первую очередь о том, что это испытание вернет Жан-Клода в лоно семьи, что теперь они с Флоранс станут ближе, чем когда-либо: «Вы, конечно, много об этом говорите…» К его несказанному удивлению, Жан-Клод ответил, что нет, они об этом почти не говорят. Флоранс в курсе, рассказывая ей, он постарался по возможности не драматизировать, и они условились вести себя так, будто ничего не случилось, чтобы не омрачать обстановку в доме. Она предложила сопровождать его в Париж, где он лечился у профессора Шварценберга (это тоже удивило Люка: он не думал, что знаменитый медик еще пользует пациентов, если вообще когда-нибудь пользовал), но он отказался. Это его недуг, с которым он будет бороться в одиночку, никого не обременяя своими проблемами. Он хотел справиться сам, и жена уважала его решение.

Болезнь и лечение выматывали его. Теперь он не ездил на работу каждый день. Флоранс, поднимая детей, говорила им: тише, не шумите, папа устал. Она отвозила их в школу, потом заходила к матери кого-нибудь из их одноклассников на чашку кофе, ехала на уроки танцев или йоги, за покупками. Оставаясь дома один, он проводил дни в своей влажной от пота постели, с головой укрывшись пуховым одеялом. Он всегда сильно потел, а теперь простыни приходилось менять ежедневно. Лежа в липкой испарине, он то дремал, то читал, не понимая ни строчки, в каком-то отупении. Совсем как в Клерво, в тот год, когда его постигла неудача с лицеем Парк: та же тоскливая апатия и сотрясающий временами озноб.