— А ваш товарищ не заблудился? — спрашивает до омерзения заботливый жандарм.

— Не думаю. Он хорошо ориентируется. Если через пятнадцать минут не покажется, я ему погужу.

Жандарм явно настроен пообщаться, но в это время в патрульной автомашине пищит радиовызов, раздаются треск и шипение эфира, а затем — неразборчиво гулкий текст какого-то сообщения. Сидящий за рулем напарник Гибда опускает стекло и лапидарно сообщает:

— У эстакады авария. Поехали!

Субкорнет жандармерии Гибд спешно возвращает Тиоракису документы, затем, автоматически вскинув пальцы к козырьку, желает ему всего хорошего и ныряет в недра патрульной автомашины. Та срывается с места.

Все.

Далее пошло без заминок и происшествий. Тиоракис подогнал машину боком поближе к устью просеки и отправился за Увендрой и Крюком.

— Ну, что там? — напряженно спросил Увендра.

— Ерунда, как я и думал. Делать им не хрена! Берись!

Они почти бегом преодолели последние метры до машины и помогли Крюку устроиться на заднем сидении. После этого Увендра сложил носилки и оттащил их метров за сто в лес, где положил на дно какой-то оплывшей канавы и закидал опавшей листвой. Оставлять такой странный предмет в мусорном контейнере почему-то не хотелось, тащить с собою — тоже.

Нигде, даже на въезде в город, их больше не останавливали и не проверяли. Впрочем, такой проверки Тиоракис и не боялся. Документы у всех были в порядке. А чтобы увидеть в сидящем на заднем сидении пассажире боевика с огнестрельным ранением, — это нужно было быть ясновидящим. В ясновидение Тиоракис не верил.

Несколько дней до отъезда в Баскен Крюк провел дома у Тиоракиса, только не в родительской квартире, а в другой, в Северо-Восточном дистрикте, снятой Тиоракисом еще весной по совету Стаарза.

Причиной к тому послужила некая семейная проблема, которой Тиоракис поделился со своим куратором…

Госпожа Тиоракис проявляла все большее беспокойство относительно образа жизни сына, который слишком часто, и слишком надолго, по ее мнению, исчезал из дома. Она была вполне современной женщиной и понимала, что молодой человек в таком возрасте уже не особенно нуждается в материнской опеке и может оказаться полностью погруженным в собственные интересы, связанные и с женщинами, и с друзьями, и с зарабатыванием денег… Однако, материнское чувство так просто не отринешь. Трудно привыкнуть к неожиданным, иногда без предупреждения, многодневным отлучкам даже вполне взрослого чада, тяжело заснуть, пока не услышишь хлопок входной двери, возвещающий, что ребенок (Да, да! Для нее он всегда — ребенок) вернулся в родные стены из такого опасного внешнего мира; нелегко выслушивать уклончивые ответы сына на вопросы, рожденные беспокойным материнским сердцем; непросто принять даже самые горячие заверения мальчика (Да, да! Именно мальчика!) от том, что с учебой в университете у него все в порядке, когда решительно невозможно понять, как он находит время для занятий, подолгу пропадая неизвестно где и неизвестно с кем.

Тиоракис со своей стороны хорошо понимал, что мучает мать, но посвятить ее в секреты своей жизни тоже не мог.

— Вы знаете, Ансельм, — после некоторого раздумья посоветовал Стаарз, — вам нужно уехать от матери. Ну, я имею ввиду, — жить отдельно.

— Да она с ума сойдет! — возразил Тиоракис.

— Скажем так, будет нелегко, — продолжил развивать свою мысль старый оперативник, — но это будет один раз. А потом ваша мама неизбежно смирится с тем, что вы живете своим домом, и ей станет легче. Этим как бы многое выносится за скобки. Некоторым образом, снимается инстинкт ответственности за птенца, вставшего на крыло и покинувшего гнездо. Вы меня понимаете?

— Смутно.

— Ну, это от недостатка семейного опыта. Скажу по себе. Пока мой собственный сын жил дома, моя жена ни ему, ни мне покоя не давала. Все воспитывала, контролировала и дознавалась: что, где, когда и с кем. Пока он не свинтил. А как свинтил, попричитала, конечно, но через неделю уже — как рукой сняло. Нет и нет. Только когда приедет изредка в гости — в почетный угол его, кормить и никаких лишних расспросов. В общем, настоятельно рекомендую…

У «конторы» нашлась на этот случай подходящая квартирка, с виду самая обыкновенная и не больно-то презентабельная, но зато надлежащим образом оборудованная, в которой и сам Тиоракис мог чувствовать себя, хотя и не очень приватно, однако, в относительном покое, а все ходы его возможных и весьма опасных гостей оказывались под наблюдением и контролем.

И в самом деле, госпожа Тиоракис поначалу восприняла идею сына кинуться в самостоятельное плавание по бытовому морю — в штыки. Прежде всего, ей стали мерещиться разного рода хищницы, только и мечтающие завладеть ее таким наивным, таким способным, таким красивым и таким желанным для всех особей женского пола мальчиком. Причем это наглое завладение, как ей мыслилось, неизбежно должно было причинить ущерб успешному окончанию любимым сыном университетского курса и хорошему началу его карьеры. Кроме того, совершенно самостоятельная жизнь могла поставить под удар здоровье ребенка. Опасность сия простиралась от заурядного гастрита, который он непременно должен был заработать, будучи отлучен от материнского стола, до разного рода неприятностей, кои могли проистекать от неосторожного общения все с теми же хищницами. Наконец, снимать жилище, — это просто дорого и совершенно непрактично, при наличии, можно сказать, целыми днями свободной родительской квартиры. Были и другие более мелкие возражения.

В отсутствие хоть какой-то возможности рассказать матери все как есть, Тиоракису пришлось разыграть для нее небольшое представление, как он это неоднократно делал в детстве, когда ему хотелось чего-то добиться от родителей.

Во-первых, он «оскорбился»(настолько сильно, чтобы дать маме почувствовать серьезность своей «обиды», но не настолько, чтобы просто уйти, хлопнув дверью). Затем он стал давить на все доступные ему рычаги: от довольно грубой, но при этом вполне искренней (такой парадокс возможен) лести, до обращений к родительскому честолюбию. Вкратце, получалось что-то вроде: ты — такая умная, такая прогрессивная, такая все понимающая и такая любящая мама, — и вдруг отказываешь в элементарном доверии взращенному тобою же и в твоих же замечательных принципах чаду, каковое чадо, кстати, за последние годы, ничем не посрамило чести семьи, являя всем образом своей жизни и поведения самые веские доказательства собственной совершенной взрослости и ответственности, что в совокупности дает все основания благословить его (чадо) на несколько большую степень самостоятельности.