Таким образом, подспудная тяга Острихся к кочевничеству в юном возрасте реализовывалась почти целиком в чтении книг о путешествиях и путешественниках, причем предпочтение отдавалось таким произведениям пера, в которых повествование максимально приближалось к жанру путевого очерка. Возможно, интерес молодого человека к странствиям так и остался бы в рамках изучения соответствующей литературы, но известные драматические обстоятельства вытолкнули его из дома и заставили, в конце-концов, последовать зову затаенного инстинкта.

Еще больше закрепило в нем вкус уже к самой настоящей кочевой жизни участие в молодежном «Вольном братстве», а также слишком буквальное и глубокое восприятие идей свободы в том виде, как они там культивировались. Реализация идеала личного освобождения в рамках традиционного обывательского существования, со всеми его тесными условностями, зависимостью от общественного мнения, материальных факторов и государственных институтов, представлялась бунтарям совершенно невозможной. Самым логичным казался разрыв с большинством ценностей этого застойного болота и в том числе с оседлостью, через которую государство запускает в человека свои щупальца и присоски, опутывает его липкой паутиной учетов, ставит в зависимое и обязанное по отношению к себе положение.

Насквозь проникнувшись этой идеологией, Острихс напрочь потерял интерес к продолжению системного образования, которое практически целиком сориентировано на то, чтобы повысить потенциальную конкурентоспособность обучаемого и сделать из него максимально успешного обывателя, то есть слугу собственной семьи, общества и государства. Он уже не видел себя ни инженером, ни даже преподавателем философии в университете, ни представителем любой другой профессии, включая, разумеется, железнодорожных проводников… Везде пришлось бы принимать установленные режимы и правила, выполнять, вне зависимости от своего желания, навязанные задания, следовать требованиям субординации… в общем, каждую минуту и без того короткой жизни расплачиваться личной свободой ради еще более полного собственного закабаления, называемого успешной карьерой, материальным достатком и прочным семейным положением. А если не стремиться к этому, то добровольная каторга и вовсе превращалась в полную бессмыслицу.

Подобный образ мыслей Острихса вовсе не был бунтом против добрых мещанских традиций собственной семьи. Он любил и уважал своих родителей. Просто судьба заставила его на долгие годы остаться без их благодетельного примера перед глазами, но зато в окружении людей, которые, будучи по-своему хороши, добры и интересны, мыслили совершенно иными категориями и звали искавшего себя Острихся к принципиально другим идеалам.

В частности, они рассматривали образование не как средство для получения навыков, необходимых для зарабатывания денег в будущей самостоятельной жизни, а только как один из способов обретения определенного знания, обладающего самоценностью для конкретного индивида. Освоение полного университетского курса, содержавшего массу казавшихся им ненужными дисциплин, при таком подходе выглядело совершенно лишним, а стремление получить формальный диплом называлось буржуазным предрассудком.

Подпав под сильное влияние этих смелых идей, Острихс покинул Лансорский Королевский университет в конце второго курса и принялся реализовывать принципы индивидуальной свободы в довольно обширной коммуне подобных ему молодых людей, считавших себя отчаянными радикалами, но выглядевших в глазах общества не менее отчаянными маргиналами и бездельниками.

Обыватели были не правы. Только внешне все это походило на царство праздности. На самом деле «вольные братья» вели напряженную духовную жизнь. Они силились сызнова и непредвзято познать окружающий мир и себя в нем, при этом каждый на свой лад. В этом они весьма амбициозно видели свой вклад в копилку человеческой мудрости. В конце концов, философам древности никто сейчас не ставит в вину, что они меньше всего пахали землю, а больше всего рассуждали между собою о совершенно абстрактных вещах, не имевших и не имеющих никакого практического применения ни в том же землепашестве, ни для выделки тканей, ни для бухгалтерского учета…

Что касается Острихса, то ощущение обретенной свободы у него было совершенно неподдельное. Не будучи более связан никакими учебными планами или чуждыми ему концепциями, он с наслаждением занимался самообразованием в тех направлениях, которые представлялись ему интересными, критиковал, как хотел, самые авторитетные теории мироздания, продуцировал, отвергал и снова продуцировал собственные; Острихс вел потрясающе интересные и напряженные дискуссии со своими товарищами; без конца и с огромным удовольствием впитывал и осмысливал впечатления, получаемые в бесконечных кочевьях молодежной коммуны по городам и странам… Вскоре образ жизни бродячего философа стал казаться ему единственно интересным и достойным способом существования…

Только одна червоточина несколько затемняла почти безоблачный горизонт его мнения о себе, как о человеке, реализовавшем принцип личной свободы. Ни сам Острихс, ни его товарищи по общине так и не сумели найти способ полностью исключить из своих взаимоотношений с окружающим миром товарно-денежные отношения. Да, они были очень непритязательны в быту и отказались от приобретения огромного числа вещей, без которых современный человек не мыслит себе жизни, однако и самые основные, насущные, так сказать, потребности стоят денег. Им нужно было есть, как должны есть молодые, здоровые и жизнерадостные люди, одеваться в соответствии с климатическими и погодными условиями, нанимать себе жилье, чтобы укрываться от ветра, мороза, дождя или снега, оплачивать дорогу в тех случаях, когда не было возможности путешествовать автостопом… Воровство никак не сочеталось с неписанным кодексом чести коммуны, а заняться благородным нищенством большинству из них мешали неистребимые, принесенные от покинутых домашних очагов буржуазные предрассудки. В конце-концов, почти все «вольные братья» тем или иным образом и с той или иной периодичностью получали вспомоществование от родителей, хотя и обманутых в своих лучших надеждах, но не способных оставить непутевых чад на произвол судьбы. Отец и мать Острихса не были исключением. «Общий котел» до некоторой степени обезличивал родственные подаяния, но сути не менял: «полная личная свобода» висела на тонкой золотой цепочке, тянущейся из вроде бы отринутого мира.

Когда община вольнолюбцев, пережив свой короткий «золотой век», стала по совершенно естественным причинам стремительно распадаться, до Острихся очень кстати дошли сведения, что его гонители на родине слились с Великой Сущностью, и он может безо всякого для себя риска вернуться в родительский дом.

Старый семейный кров встретил его тишиною почти могильной. Отец доживал свои последние дни в хосписе, а верная Ямари целые дни проводила у его постели, возвращаясь домой только на ночь.