Но Пату было не привыкать, и он порвал этот «зал» и даже добавил пару новых рифов перед «Лидией».

«Она сказала друзьям, что у меня в постели завелась другая женщина. Завелась, слыхали? Как клоп. Сказала, что поймала меня с поличным. Как будто бандита арестовала. Надо бен Ладену кого-нибудь в постель подкинуть, тогда б американцы его наконец изловили».

Даже аудитория в шесть человек все равно заводит. Ему хлопали и хвалили. Произношение у этих англичан – оборжаться! Пат и Джо до утра обсуждали, как будут рекламировать шоу.

На следующий день пацан приволок плакаты и флаеры – фотография Пата с гитарой и заголовок: «Пат Бендер, “Да, я такой!”» И приписка: «Великий комик-музыкант из Америки». Да, и еще четыре звезды от кого-то, кто назывался Жан-де-Арм. Пат и раньше видел такие флаеры, но название шоу и особенно пурга про великого американского комика-музыканта его разозлила. Комик-музыкант, это надо же! Он же не новичок сопливый. Это писатели могут валять дурака сколько влезет и при этом писать серьезные романы. Или режиссеры. Музыкантам, хоть убейся, полагается быть говном, притом патетическим как бегемот. «Я люблю тебя, детка!» и «Дайте миру шанс!» Джо божился, что у каждого артиста на флаерах такое написано. Ну и пошли они! Он-то тут при чем? И пацан в первый раз рассердился, даже щечки порозовели.

– Але! Короче, так все делают, усек? Знаешь, кто такой этот «Жан-де-Арм»? Я, мля! Я дал тебе четыре звезды. – Он швырнул Пату флаеры. – И бабки платил тоже я!

Пат вздохнул. Понятно, сейчас другие времена и музыкантам положено иметь блоги, шмоги, твиттеры и прочую чухню. А у него и мобильника-то не было. Даже в Штатах тихонько писать музыку и не скандалить нынче не прокатывало. Теперь надо себя «продвигать». Выкладывать в интернет отчет о каждом пуке. Современный протест против общества – это сунуть в жопу «лего», заснять все это на видео и выложить на «ю-тубе».

– «Лего» в жопу, – заржал Джо. – Это надо в шоу использовать.

Они прошлись по улицам, раздавая флаеры. Занятие это было примерно столь же унизительное, сколь он себе и представлял. Но Пат честно учился у Джо. Тот кидался к прохожим с поистине юношеским пылом: «Приходите, шоу улетное, от него в Америке у всех башню снесло!» Пат очень старался. Усилия он сосредоточил в основном на женщинах. «Обязательно приходите. Я думаю, вам понравится», – говорил он, заглядывая барышням в глаза, и вкладывал флаеры в затянутые в перчатки руки. Вечером на концерте было восемнадцать зрителей, включая критика, писавшего для загадочного портала «Смеха ради». Он поставил Пату четыре звезды и написал в своем блоге (Джо читал это, захлебываясь от восторга): «Бывший фронтмент когда-то культовой американской группы “Молчуны” читает едкий, остроумный, честный монолог, монолог, который стоит послушать. Приятно видеть настоящего мизантропа».

На следующий вечер пришло уже двадцать девять человек, включая девицу в черных обтягивающих штанах. После концерта они обкурились на пару. Пат трахнул ее, прижав спиной к трубам и швабрам в гримерке.

Когда он проснулся, напротив него на табуретке, скрестив руки на груди, сидел Джо, уже полностью одетый.

– Ты что, трахнул Уми?

Пат сначала не сориентировался, думал, он про вчерашнюю девушку.

– Ты ее знаешь?

– Я про Лондон, ушлепок! Просыпайся давай! Ты переспал с Уми?

– А, да. – Пат сел. – Куртис знает?

– Куртис?! Она мне, мне все рассказала! Хотела узнать, спрашивал ли ты про нее. – Джо рывком снял очки и вытер глаза. – Помнишь, в Портленде я тебе говорил, что влюблен в девушку лучшего друга, в Уми? Помнишь?

Что-то такое Пат припоминал, и имя Уми, теперь, когда Джо об этом сказал, показалось ему знакомым. Но он тогда загорелся мыслью поехать в Англию и про девушку не очень-то слушал.

– Куртис трахает все, что движется. Прямо как долбоеб из твоей песни, а я об этом Уми не рассказываю, потому что этот кретин считает меня своим другом. А ты при первой же возможности… – Джо порозовел, потом покраснел, глаза наполнились слезами. – Пат, я же ее люблю!

– Джо, ну прости! Я не знал!

– А о ком, ты думал, я тебе рассказывал? – Джо нацепил очки на нос и вылетел из комнаты.

Пат немного посидел, приходя в себя. Ему было ужасно неудобно. Потом он оделся и пошел искать Джо. «Как долбоеб из твоей песни». Господи, он что же думал, это песня про Пата? И тут ему в голову пришла ужасная мысль: а может, он и правда… Этот самый?

Пат искал Джо весь день. Даже в средневековый замок заглянул. Протолкался через толпу туристов с фотоаппаратами. Джо нигде не было. Вернулся в новый город, взобрался на Келтон-хилл, обошел памятники разных эпох в истории Эдинбурга. Этот город всегда старался забраться повыше, занять положение повыгоднее и побезопаснее, и дома тут строили высокие, колокольни, башни, колонны, и повсюду винтовые лестницы, ведущие на самый верх. Внезапно Пату показалось, что и человечество вот так же постоянно лезет ввысь. Конечно, надо заметить врага и утвердиться над крестьянами, но еще – надо оставить по себе след, построить нечто, чему будут дивиться потомки. Доказать, что… когда-то ты был там, на самом верху, на сцене. Те, кто строил эти здания, давно уже умерли, и никто об этих неудачниках не слышал, и никто их не знал.

На вечернем концерте было сорок человек. Джо так и не появился.

– Я сегодня гулял по Эдинбургу и подумал, что искусство и архитектура – это просто память об умерших, тех, кто старался оставить свой след во времени. – Выступление только начиналось, а Пат уже опасно отклонился от сценария. – Вся моя жизнь… Я думал, мне на роду написано стать знаменитым. Прославиться. – Он огляделся. Его зрители, да и он сам, очень рассчитывали посмеяться над хорошей шуткой. – Так уж устроен мир. Нам отчаянно нужно, чтобы нас заметили. Мы просто дети, мы хотим внимания. И я хуже всех. Спроси меня кто, какой у твоей жизни заголовок… философия… девиз, я бы сказал: тут какая-то ошибка! Я должен был стать великим музыкантом!