Нахмурясь, Роджер подошел к стойке. Да кто они такие, черт побери, какое они имеют право оккупировать публичное место? Он посмотрел направо, налево. На всех лицах лежал налет интеллектуальности; нет, пожалуй, это слишком сильно сказано — налет образованности. Одна из женщин — собственно, не женщина, а девушка лет двадцати с небольшим — выглядела вполне… Правда, у нее был эдакий дурацкий богемистый вид и все же… да, она вполне привлекательна. Но опять-таки это слишком сильно сказано. Окажись рядом с ней действительно привлекательная женщина, этой девушки никто бы и не заметил. И все же… челка густых черных волос и под нею большие, широко раскрытые глаза; насупившаяся, недовольная, явно одинокая и, однако, не ищет разрядки в банальной болтовне… (Да прекрати же, прекрати, Фэрнивалл! Перед тобою женщина — чего тебе еще нужно? Но она приглашена на коктейль, а ты — нет. Так закажи себе чего-нибудь выпить. Виски.) Роджер повернулся к стойке. И тут он увидел Брайанта.

Брайант наблюдал за ним: он уже давно узнал Роджера.

— Привет, — сказал он, стараясь не выказывать излишнего удивления. Брайант не любил, когда что-то нарушало его спокойствие, он создал себе маску человека, которого ничто не способно взволновать. — Какая неожиданность! Понятия не имел, что вы здесь.

— А я понятия не имел, что вы здесь, — сказал Роджер.

Брайант был филологом и недолгое время коллегой Роджера, когда оба они только начинали свою деятельность в университете; потом пути их разошлись. Мягкие манеры и внешность дельца делали Брайанта похожим скорее на хорошо воспитанного торговца, чем на интеллигента. В самом деле, судя по слухам, начинал он свою карьеру в Сити, в одной почтенной фирме оптовых импортеров джута и лишь потом его сманила филология, прельстив своими более широкими возможностями. Следуя естественному ходу мыслей, Роджер вспомнил, что поблизости есть университетский колледж, и один-два вопроса открыли ему, что Брайант связан с ним, как и большинство присутствовавших на коктейле.

— Меня сделали лектором, — промяукал он, наблюдая за реакцией Роджера из-под обманчиво полуопущенных век.

«Лектором, вот как! Ну что ж, хоть ты и посредственность, Брайант, но какой-то толк от тебя, конечно, может быть. К тому же ты наверняка обладаешь секретом производить впечатление на комиссии, состоящие из подобных тебе посредственностей. Что ж, желаю удачи, фарисей, оптовый скупщик джута».

— Вы здесь в отпуске? — осторожно запустил зонд Брайант.

— Да вроде того. Хочу изучить валлийский.

В глазах Брайанта вспыхнула настороженность. Роджер почувствовал, как повысились градусы его внимания.

— Вот как? Вас заинтересовал этот язык, да?

— Мне вообще нравится вся кельтская группа языков.

— М-м. В наше время не очень-то их применишь.

— Ими занимаются в Упсале, — брякнул Роджер. И чуть не откусил себе язык. Он раскрыл свои планы этому хлыщу только для того, чтобы не выглядеть в его глазах непрактичным идиотом. Ну, а Брайант, конечно, сразу увяжет одно с другим. Он ведь знает все, что касается спроса на людей его профессии. И сейчас же пустит слух: «Фэрнивалл нацелился на Упсалу».

— Думаете податься туда? — как бы мимоходом спросил Брайант.

— Не обязательно. — Роджер неуклюже попытался замести следы. — Но если у них откроется большое кельтское отделение, такие отделения могут появиться и в других местах.

— А потом ведь есть и Америка, — добавил Брайант.

— Да, слава богу. Все, кто может что-то преподавать, обычно оседают там. Какую я цифру последний раз слышал? По-моему, у них двадцать пять тысяч высших учебных заведений. — При этом перед его мысленным взором вдруг возникли очертания бюста Беверли.

Тут щеголеватый хозяин спикировал на Брайанта.

— Встретили знакомого? — спросил он. Улыбчивый и внимательный, этот холеный боров непременно хотел знать все, что происходит вокруг, вплоть до мелочей.

— Да, это Роджер Фэрнивалл. Мы когда-то вместе работали. Он филолог. Роджер, это Джеральд Туайфорд.

Оба пробормотали что-то в знак приветствия, с явным неодобрением оглядев друг друга.

— Устроились здесь на работу? — спросил этот самый Туайфорд.

— Нет. Занимаюсь кое-какими исследованиями, — отрезал Роджер, желая закрыть тему.

— Он изучает валлийский, — вставил Брайант с еле уловимым ехидством в тоне.

— Валлийский? О господи! Но это, видимо, нужно филологу.

— Это язык, на котором говорит целый народ, — сказал Роджер.

— Только те, кто не знает другого, — с насмешкой произнес Туайфорд.

«Ага, — подумал Роджер. — Один из этих».

— Естественно, люди вольны выбирать, и иные выбирают бедность, — небрежным тоном продолжал Туайфорд. — Таким людям можно помочь только одним — дав им возможность выбрать процветание, если они захотят.

— По-вашему, они становятся беднее, если говорят по-валлийски? — спросил Роджер.

— Конечно. Тем самым они как бы удостоверяют, что они ограниченны, старомодны и никчемны.

— Более многочисленная языковая группа в известном отношении, конечно, более дееспособна, — осторожно заметил Роджер и попытался продвинуться ближе к стойке.

— Дело даже не в этом. Просто более многочисленная группа независимо от того, дееспособна она или нет, — единственная сегодня реальность. Существование же мелких групп в пределах одной местности просто нереально.