– Ты ведь можешь прочесть в инструкции, как работает радио?

– Да я не очень-то читать умею, ты знаешь, Хэнк.

– Я бы тебе помог. Я бы прочел, а ты бы разобрался, что это значит.

– Может быть. Но надо иметь приемник, много деталей, и все равно не факт, что я смогу их собрать.

– Но хотелось бы попробовать?

– Еще бы! – Он рассмеялся. – Ты нашел серебряную жилу на своем пляже? Я покраснел:

– Нет.

Рафаэль встал и принялся рыться в большом стенном шкафу. Я лениво откинулся на подушку, которую подложил под спину, чтоб удобнее было сидеть на полу. Кристин и Ребл работали. Они плели корзинки из старых опавших иголок сосны Торрея, замоченных для большей гибкости в воде. Ребл брала пучок из пяти иголок, аккуратно расправляла и свертывала в маленький плоский кружок, привязывала к нему несколько кусков лески, раскладывала их в разные стороны, как лучи. Следующая пятерчатка расправлялась и накручивалась на первую, на нее следующая. Иголки связывались, получалось плоское донышко. Скоро наоборот требовалось уже по две иголки, потом три. Дальше пучки укладывались один на другой, у корзинки появлялся бортик.

Я поднял готовую корзинку и стал ее рассматривать, покуда Ребл протаскивала между иголками леску. Корзинка получилась крепкой. Каждая иголка казалась витком шнура, так плотно пятерчатки подходила одна к другой. Четыре ряда иголок, идущие по бокам, изгибались буквой S, повторяя форму корзинки, которая сперва расширялась, потом снова сужалась. Сколько терпения нужно, чтобы вплести каждую иголочку на место! Сколько сноровки! Я уронил корзинку на пол, и она спружинила – вот какая крепкая и упругая! Глядя, как Ребл пропускает леску через две иголки в заранее приготовленную петельку, я подумал, что моя задача – вроде этой. Когда водишь карандашом по бумаге, пытаешься связать слова, как Ребл связывает иголки, в надежде получить некую форму. Вот бы книга у меня вышла такая ладная, цельная и красивая, как корзинка у Ребл! Но об этом, конечно, нечего и мечтать.

Ребл подняла глаза, увидела, что я на нее смотрю, и смущенно рассмеялась.

– Ужасная скука их плести, – сказала она. Кристин кивнула в знак согласия, изо рта у нее выпала мокрая сосновая иголка.

На следующее утро тучи немного разошлись и можно было бы выйти на лов, но море волновалось так сильно, что не удалось вывести лодки. Закончив писать в книге, я пошел на обрыв и увидел старика – он прятался от ветра за выступом берегового обрыва.

– Эй! – окликнул его я. – Что ты тут делаешь?

– Гляжу на волны, разумеется, как всякий не лишенный чувств человек.

– Ты хочешь сказать, глядя на волны, человек обнаруживает чувства?

– Чувства или чувствительность, хе-хе.

– Не понял.

– И не надо. Взгляни на эту волну!

Волны набегали с юга и вставали высоченной стеной от одного края пляжа до другого. Их было видно издалека: выберешь волну на полпути от горизонта и следишь, как она бежит к берегу, вырастая, пока не превратится в серый утес, бегущий навстречу нашему бурому. В пенистом подножии такой громадины человек показался бы куклой. Когда гребень переливался через край, вся волна с грохотом рушилась, брызги взлетали выше, чем был гребень, обрыв под нами заметно содрогался. Пена захлестывала пляж. Потоки бежали по песку, чтобы отхлынуть к следующей волне. Мы с Томом сидели в белой соленой дымке и перекрикивали рев прибоя.

– Глянь на эту! – снова и снова кричал Том. – Глянь только! Футов тридцать пять будет, клянусь!

За полосой прибоя расстилался океан, уходя во мглистую даль. Низкие облака затянули небо, они едва не цепляли верхушки холмов у нас за спиной. Сквозь просветы в облаках сияло солнце, под ними на свинцовой поверхности моря сверкали яркие пятна, пятна эти неровной чередой убегали к горизонту, словно шел пьяный мусорщик с дырой в кармане и рассыпал серебряные монеты. Что-то было во всем этом такое – присутствие необъятного водного простора, его величина, мощь громоздящихся волн, – что заставило меня встать и заходить по обрыву у Тома за спиной, останавливаться, смотреть, как рушится исполинская водная гряда, оторопело трясти головой, снова ходить взад-вперед, хлопать себя по ляжкам и думать: как пересказать это Тому или кому еще. Все напрасно. Мир вливается в сердце и переполняет его, и слова тут бессильны. Если б я умел говорить лучше! Я начал произносить слоги, обрывки слов, ходил взад-вперед, все больше заводясь от усилий понять свои ощущения, выразить их словами.

Это было невозможно, и, если бы я и впрямь решил добиться желаемой внятности, мне пришлось бы тупо смотреть на море весь день. Однако мысли мои переключились на другую загадку. Я стукнул кулаком по ноге, и Том удивленно поднял на меня глаза. Я выпалил:

– Том, зачем ты плел все эти враки про Америку? Он прочистил горло:

– Хе-хм. Кто тебе сказал, что это враки? – Я стоял и смотрел на него. – Ладно. – Он похлопал по песку рядом с собой, но я не сел. – Это входило в изучение истории. Если ваше поколение забудет историю своей страны, вам нечем будет руководствоваться. Не к чему стремиться. Понимаешь, нам очень многое надо помнить из старого, чтобы к этому стремиться.

– У тебя получалось, что это был золотой век, а мы прозябаем в развалинах.

– Ну… в очень значительной степени так и есть. Лучше это знать…

Я ткнул в него пальцем:

– Нет же, нет! Ты ведь говорил, что прежние времена были ужасны! Что мы живем лучше, чем тогда. Это ты говорил, когда спорил с Доком и Леонардом на толкучках, даже нам иногда так говорил.

– Да, – неохотно согласился он. – Это тоже отчасти правда. Я не лгал – то есть не очень сильно лгал, и никогда не лгал в существенном. Так, понемножку, чтобы передать вам истинное ощущение.

– Но ты говорил нам две совершенно разные вещи, – сказал я, – прямо противоположные. Онофре убого и примитивно, но мы не должны мечтать о возвращении прошлого, потому что оно было ужасным. Ты не оставил нам ничего своего, ничего такого, чем бы мы гордились. Ты сбил нас с толку.

Он взглянул на море, мимо меня.

– Ладно, – сказал он. – Может, и сбил. Может, я был не прав. – И добавил горько: – Я вовсе не великий мудрец, Хэнк. Я такой же дурак, как и ты.

Я смущенно отвернулся и снова заходил по берегу. Не было у него никаких причин нам лгать. Он делал это для собственного удовольствия. Для красного словца. Из эгоизма.