В следующую ночь Густав был недалек от того, чтобы начать молиться Богу. Просить Бога о том, чтобы его брат Эрлинг действительно оказался убийцей, чтобы, раз уж так получилось, он, Густав, оказался прав. Однако из-за упрямства он не обратился к Богу, и хорошо сделал, потому что вскоре по радио сообщили, что полиция отпустила Эрлинга. Должно быть, полицмейстер просто дурак. Густав утешался тем, что, не став молиться, не выставил себя на посмешище перед Богом. Теперь в Судный день он встретит Бога с высоко поднятой головой.

Густав и Эльфрида поняли только то, что они оказались опозорены, независимо от того, виноват Эрлинг или нет. Когда Нильса, сына дяди Оддвара, убили по пьянке, он тоже попал в газету. И Эрлинг много раз попадал в газету и не стыдился этого. За него приходилось краснеть другим. Казалось бы, этого хватит. Но вот и Густав попал в газету, словно какой-нибудь убийца, писатель, пьяница или сутенер. Это было невыносимо. Ведь он только сказал…

Густав скрежетал зубами: если Эрлинг когда-нибудь осмелится явиться к нему…

Оставаясь одна, Эльфрида плакала. Эрлинг такой добрый. Хорошенько подумав, она вспомнила, что он ни разу не оскорбил ее, никогда не был с ней высокомерен, не обижал. Она всегда могла поговорить с ним о молитвенных собраниях. Ей так хотелось ходить на них! В его глазах не было ни тени насмешки, хотя, конечно, считать его совершенно нормальным она не могла.

При мысли о том, что и она тоже однажды попала в газету, но уже по собственной воле, у Эльфриды начинали дрожать руки. Если б Густав узнал об этом… Дальше этого ее мысль от страха уже не шла. Все эти годы Эльфрида прилежно читала раздел «Вопросы и ответы», и ей всегда тоже хотелось участвовать в этой переписке. Между читателями и газетой были такие теплые, будто семейные отношения, газета спрашивала, к примеру, кто знает хорошую песню о матери, которая начинается так-то, и всегда находился кто-нибудь, кто знал эту песню. Эльфрида потихоньку вырезала и хранила все эти песни.

Месяц за месяцем она боролась с собой. Целый год. И наконец написала. Прошло несколько мучительных дней, почти две недели. Эльфрида ходила бледная и поникшая, в газете, конечно, и внимания не обратили на ее письмо, ей следовало понять это раньше.

И вдруг ее письмо напечатали! Она навсегда запомнила этот день. Они приняли ее в свой круг! У нее сразу как будто появилось много сестер и братьев. Она бы умерла, если бы кто-то узнал, что это письмо прислала она, а вдруг они все-таки не приняли ее?…

Ведь они могли обнаружить, что она вообще не ходит ни на какие собрания. А вдруг они захотели бы увидеть ее? Нет, нет, никто никогда не узнает о ее тайне и уж тем более о ее просьбе, с которой она однажды обратилась в газету. С пылающими щеками Эльфрида открыла ящик комода и достала из-под наволочек и простыней газету, чтобы прочитать еще раз свое письмо. О, сколько раз она читала его — с того дня прошло уже два года, — подумать только, она решилась написать в газету, совсем как Эрлинг!..

Теперь обычно собрания устраивают в восемь вечера. Вы совсем не думаете, что люди, которые рано встают утром, не могут собираться так поздно. Даже в половине восьмого и то поздно. Нужно начинать не позже семи.

А заодно еще об одном. Пожалуйста, поставьте у своих дверей ящик для писем. Сколько раз я уносила свое письмо обратно домой, потому что мужество изменяло мне.

Тот, кто тоже ходит на собрания.

Эдьфрида опять спрятала свою святыню. Сквозь пелену слез она прочитала объявления в сегодняшней газете: Общество одиноких, приятные встречи для женщин. Или: Хеврон, вечер миссии. Южноамериканская миссия. Нет, Америка не для нее, и вообще, зачем в Америке миссия? Она считала, что там и так крестят детей и что конфирмация у них тоже есть. Только бы жена Фредрика не оказалась язычницей. Общество одиноких, приятные встречи для женщин, это так заманчиво, но ведь она не одинокая, и ее туда не пустят. А прийти и солгать она не могла. Эльфрида мысленно увидела лицо Густава, скажи она, что хочет пойти на такую встречу, — сперва оно выразило бы страх, а через мгновение… нет, даже страшно подумать. Она читала в газете, как люди неоднократно говорили, что хотят пойти погулять. Эрлинг тоже мог бы сказать: а не пойти ли мне прогуляться? Правда, жена от него сбежала и ему некому было говорить, что он идет гулять, он просто шел. Странно, наверное, быть таким свободным. Нет, такого нельзя допускать. Если только человек не вдовец или что-нибудь в этом роде.

Эльфрида вытерла слезы и заметила на полу спичку. Господи, что же это такое!.. Хорошо, она сама ее заметила. Не потому, чтобы Густав… Густав не обращал внимания на такие мелочи… Но ведь мог зайти кто-нибудь посторонний! Эльфрида унесла обгоревшую спичку на кухню, где за цветастой занавеской стояло чистенькое помойное ведро. С некоторым сомнением она бросила спичку в ведро, а потом пошла и включила радио, но среди дня никогда ничего приятного не передавали, например, какой-нибудь музыки, под которую хорошо было бы поплакать о своем испорченном девере. Эльфрида снова видела Эрлинга молодым и добрым. Он мог бы жить у них, нашел бы себе хорошую работу, и они подыскали бы ему подходящую, достойную девушку. А он вместо этого сделался частицей того страшного мира, от которого следовало держаться подальше, — всего непонятного и злого, что подстерегало их сразу же за порогом дома, всех этих разводов и тому подобного, и этого непонятного убийства, совсем не похожего на те, когда один пьяница бьет другого по голове чем-нибудь тяжелым… В глазах у Эльфриды мелькнул ужас, она мысленно увидела ту женщину из усадьбы, которая называлась Венхауг, у нее еще было такое нехристианское имя, соседка сказала, что проповедник назвал ее вавилонской блудницей…