Шрифт:
…И это вовсе не обман:
Коровы – тоже корован…
Махра: А как мы заставим коров плеваться?
Хамэд: Прочитаем им сценарий нашего фильма.
(Продолжает песню):…Когда сдадим мы караван,
То сразу выполним весь план…
Выбегают приёмщик и приёмщица.
Приёмщица: Нет, шайтан! Тебе не удастся обмануть бдительных приёмщиков! Гони обратно своих коров!
Хамэд: Чем ты недовольна, о удобрение моего сердца?! Какие коровы? Разве ты не видишь, что это верблюды?
Приёмщик: Если это верблюды, то я – кокосовая пальма!
Хамэд: Чем тебе не нравятся наши верблюды, о украшение доски почёта! У каждого четыре ноги, один хвост.
Приёмщица: А рога? Почему у верблюдов рога?
Хамэд: У них личная жизнь не сложилась. (Плачет).
Приёмщица: Почему ты плачешь?
Хамэд: У меня тоже не сложилась. В детстве я потерял свою мамочку. Потом потерял надежду. Потом потерял совесть.
Приёмщица: Сынок!
Хамэд: Мама! (Объятие). Мамочка, а где мой папа?
Приёмщица: Не знаю. Тридцать лет назад он удрал от меня в пустыню.
Приёмщик: Ха-ха-ха! Я погулял и вернулся. Здравствуй, жена!
Приёмщица: Здравствуй, муж! (Объятие).
Приёмщик (Хамэду): Здравствуй, сын!
Хамэд: Здравствуй, папа! (Объятие).
Махра (всем): Внуки мои!
Все: Бабушка!Общее коллективное объятие. Все – и люди и коровы – танцуют победный танец живота.
Письмо Михаила Горбачова Ицхаку Шамиру [8]
Уважаемый Ицхак… Простите, не знаю Вашего отчества, но думаю, что в Израиле – все Израилевичи.
Итак, уважаемый Ицхак Израилевич, обращаюсь к Вам с просьбой прислать мне вызов в ваше государство. На первый взгляд, просьба, вроде, неожиданная, а на второй – так совсем и нет. Я ведь родом из Ставрополя, казацкого края, а казаки всегда любили евреев, до смерти!
Учтите и то, что моя жена – еврейка. Да, да!.. Оба руководителя общества «Память», на всех перекрёстках кричат, что Раиса Максимовна – жидовка. А я знаю, что по израильским законам, если два свидетеля подтверждают – это уже официальное доказательство.
А разве я мало сделал для выезда евреев из страны?.. И обещаю выпустить их всех, хотя это не так просто, как кажется. Объясню, почему: несколько лет назад мне доложили, что в Союзе всего полтора миллиона евреев. Когда выехали первые двести тысяч, оказалось, что их осталось уже три миллиона. Число евреев растёт обратно пропорционально их отъезду. Если так пойдёт дальше, я оголю страну, останется только Лигачёв, да и тот что-то в последнее время начал картавить.
Дорогой, уважаемый Ицхак! Я всегда восхищался праотцом Моисеем, который вывел свой народ через пустыню к свободе. Я, как и он, хотел вывести свой народ из пустыни, в которую превращается страна, но не успел: народ бежит впереди меня. Тогда я решил возглавить этот забег, видя в нём признак приближения коммунизма, ибо, как сказал великий Ленин, коммунизм – это советская власть плюс эвакуация всей страны. Поэтому и прошу Вас поскорей прислать мне вызов. А в ожидании его, я уже начал учит иврит. Язык, в общем, совсем не сложный, многие слова и раньше знал, к примеру, схуёт [9] .
Пробовал надевать кипу – она мне очень идёт. Размер и форму утверждали на Политбюро, так что теперь это не просто кипа, а КиПаСС. Но возникла непредвиденная сложность: кипа ведь крепится к волосам, а у меня их не густо. Стали думать, как её прикреплять. Товарищ Ельцин предложил гвоздями. Но его экстремизм бы отклонён, постановили клеить. Чтобы привыкнуть, буду носить её, не снимая, даже зимой, поэтому мне её сделали с наушниками.
Дорогой и любимый Ицык!
Помни, что наша партия разбегается в разные стороны, бегут и рядовые коммунисты и секретари парткомов – так что поспеши, пожалуйста, с вызовом, а то мне некому будет сдать свой партбилет.
Обнимаю и жду.
Твой Моше бен Сергей.Документальная пародия
Ведущий. Сейчас многие наши драматические театры ставят пьесы по документам: письмам, протоколам, судебным отчётам… Мы решили не отставать от моды и даже пойти ещё дальше: создать документально-музыкальный спектакль, а именно, оперу «Кармен», с оперуполномоченным, протоколом, обвинительным актом и штрафом.
Итак, опера «Кармен».
Акт первый
(на мотив арии Тореадора)
Кинорежиссёр
Эльдар Тореадор
с директором совхоза
имени Бизе
(Подпись одной стороны,
подпись другой стороны)
заключили меж собою
следующий акт:
Для киносъёмок
оперы «Кармен»
совхоз даёт в прокат
рекордного быка.
(В скобках: количество – один)
Мы его вам передадим,
за что получим
семьсот рублей.
Требует акт, чтоб были у быка
две пары ног, хвост и рога,
бык должен быть доставлен в киногруппу
двадцать второго февраля.
Заверил договор
завхоз Хозе
и кинорежиссёр,
и контролёр,
и госнадзор.
Акт второй (на мотив сегидильи)
«Совхозом имени Бизе
официальный акт составлен,
что бык на студию отправлен
был в чистом виде, а представлен
в совхоз покрытым в красный цвет.
Ваш режиссёр
Тореадор
быка окрасил в помидор.
Теперь его в кровавом цвете
не узнают родные дети,
мы требуем согласно смете
вернуть скорей
семьсот рублей.
В противном случае
совхоз будет вынужден
подать на киностудию
заявление в нарсуд,
согласно Уголовному
Кодексу Российскому.
Подписал акт технадзор,
и контролёр,
и ревизор,
и прокурор!»
Акт третий (на мотив куплетов Тореадора)
«На запрос
товарища Хозе
директор студии
вам может сообщить:
Ваши претензии
необоснованны:
бык при сдаче
чувствовал себя,
как бык.
Был окрашен он
с его согласья
на средства студии
эмалью в красный цвет
талантливым художником,
и за его окраску
вам счёт представлен
на сто рублей.
Считаю нужным также известить,
что фильм о Кармен пришлось нам закрыть,
так как наш спонсор быстро разорился,
а режиссёр Тореадор
недавно перешёл
на съёмки фильма
«Розовый осел».
Акт четвёртый (коллективное заявление, исполняемое хором коров на мотив «Хабанеры»)
Срочно требуем для острастки
виновных строго наказать:
болен бык после перекраски,
и никого не хочет знать.
Зря нам дали коровник новый,
напрасно каждой завили хвост,
заявил он, что мы – коровы
и далеко нам до кинозвёзд!
А был
здоров,
любил
коров!
Он дни и ночи с нетерпеньем
на киносъёмки вызов ждёт.
Себя теперь он
без стесненья
Ролланом Быковым зовёт!
Новый сериал, или Камера кинопыток
Шёл по экрану громила тупой,
Громаднее всех громил.
Навстречу ему повстречался другой
И молча его убил.
Но тут же свалился на мостовой
И воздух губами хватал:
Двое других убили того,
Который громилу сразил наповал.
Но за двумя уже четверо шли,
И автоматы у них.
Старший негромко скомандовал: «Пли!» —
И нет уже тех двоих.
Оба валяются на мостовой,
Чтобы никто не знал
О том, что они убили того,
Который громилу сразил наповал.
Но тех четверых пробили насквозь
Восемь парней других,
Чтобы болтать четверым не пришлось
Про тех убитых двоих,
Которые пали на мостовой,
Чтобы никто не знал
О том, что они убрали того,
Который громилу сразил наповал.
Восемь парней шагали быстрей,
Каждый домой спешил.
Но переехали этих парней
Двадцать тяжёлых машин,
Чтоб никогда им болтать не пришлось
Про тех парней четверых,
Которые были прошиты насквозь
Из-за убитых двоих,
Которые пали на мостовой,
Чтобы никто не знал,
О том, что они убили того,
Который громилу сразил наповал.
Двадцать машин поспешили в гараж,
Въехали на серпантин,
Но сорок восемь сапёров в горах
Поставили двадцать мин.
Им оставалось лишь только нажать —
Ахнул тяжёлый заряд,
Чтоб было шофёрам легче молчать
Про восемь убитых ребят,
Которым тоже болтать не пришлось
Про тех парней четверых,
Которые были прошиты насквозь
Из-за убитых двоих,
Которые пали на мостовой,
Чтобы никто не знал
О том, что они убрали того,
Который громилу сразил наповал.
Каждый сапёр, подождав до конца,
Начал искать своих,
Но сто четыре здоровых юнца
Сбросили в озеро их,
Которым шофёров пришлось подорвать
Двадцатерых подряд,
Чтоб было шофёрам легче молчать
Про восемь сбитых ребят,
Которым тоже болтать не пришлось
Про тех парней четверых,
Которые были прошиты насквозь
Из-за убитых двоих,
Которые пали на мостовой,
Чтобы никто не знал
О том, что они убрали того,
Который громилу сразил наповал.
Я перепуганный в кресле дрожал,
Выл, как затравленный зверь.
В пятки давно опустилась душа,
А на экране теперь
Тысяча двести бандитов лихих
Начали дико орать,
Стреляя из пушек в тех сто четверых,
Которые были в горах
И всех сорок восемь сапёров подряд
Столкнули с крутых вершин,
Чтоб не взболтнули они невпопад
Про взрыв двадцати машин,
Владельцам которых пришлось замолчать,
Поскольку на дне лежат,
Чтоб не могли никому рассказать
Про восемь сбитых ребят,
Которым тоже болтать не пришлось
Про тех парней четверых,
Которые были прошиты насквозь
Из-за убитых двоих,
Которые пали на мостовой,
Чтобы никто не знал
О том, что они убили того,
Который громилу сразил наповал…
Лучше б он сразу в меня попал —
Я б этих всех ужасов не видал!
Три романса
Я тебе ничего не сказал (Любовный романс)
Мы сидели с тобой у заснувшей реки,
Пели нам мотыльки и цвели васильки…
И с безумным рыданьем к тебе я припал,
Но тебе я тогда ничего не сказал.
Забурлила река, загремела гроза,
Повалились деревья, согнулась лоза.
Ты стояла в слезах, я тебя облобзал,
Но тебе и тогда ничего не сказал,
Пролетели года над уснувшей рекой,
Ты давно умерла, я покончил с собой.
Хоть в могиле с тобою я рядом лежал,
Но тебе все равно ничего не сказал.
Чего ты от сменя ушла (Тюремный романс)
На жёстких нарах я сижу,
На стены голые гляжу,
С утра до вечера мозги себе ломаю:
Чего любовь твоя прошла?
Чего ты от меня ушла?
Ну, хоть зарежь меня, никак не понимаю.
Я вел себя, как жентельмент,
Но иногда бывал момент,
Шо не сдержу себя и выражуся матом.
Работы я не признавал
И регулярно воровал,