Скорей! Скорей!! Скорей!!!

Камни с треском летят в зеркальные окна. Топот шагов заглушает звон разбитых стекол. Растоптанные столики валяются вверх ножками.

На мостовой — осколки перебитой посуды. В ярости топчут деликатесы гастрономических магазинов. Обувь набухла от шампанского и токайского, потоками льющегося по мостовой.

Женщины! На их лицах бедствия войны и нищета мира. Истощенные, преждевременно состарившиеся. Глаза лихорадочно горят. Под глазами черные круги. С серьезными лицами, словно творя суд, топчут они эти недосягаемые, бесценные сокровища продуктовых магазинов.

— Лиза! Лиза! Знаешь ли ты, что ты топчешь?

— Хоть бы только раз, один-единственный раз довелось бы мне поплясать вот так на шее жравших это добро! Из-за этих… моего мужа под Добердо угнали!

— Бери вон ту коробку!

— Не смей трогать, Тереза! Ногами! Только ногами! В мусор… Если когда-нибудь…

Скорей! Скорей!! Скорей!!!

Через десятки улиц движутся массы, заполняя бульвар.

Здания остались те же, но лицо бульвара изменилось, его как будто покрыли огромным черным ковром.

Мостовая грохочет. Дома дрожат.

Черная волна катится к военному министерству. Вот остановились. Вот движутся вновь. Задние диктуют темп.

Скорей! Скорей!! Скорей!!!

Людская волна захлестывает уличное движение. Остановились трамваи. Автомобили, не успевшие во-время удрать, остаются растерзанными на месте.

— Долой правительство Зайпеля!

Смерть!..

Все тонет в грохоте землетрясения.

Женщина с широким лицом и большой грудью привязывает ярко-красный головной платок к стягу флага на здании парламента. Гремит:

— Ура!! Ура!!

— Перед парламентом…

— Отто Бауэр говорил с этого балкона и кричал «ура» Советской России.

— Коммунисты!..

— Правительство подает в отставку…

Скорей! Скорей!! Скорей!!!

Первая колонна подошла к военному министерству и движется дальше, безостановочно. Несколько человек забрались на памятник Радецкого и оттуда приветствуют толпу.

Долговязый парень влезает на бронзовую лошадь монумента. Он садится позади Радецкого, рассчитывая рассмешить толпу. Напрасно. Никто не смеется. Толпа движется дальше.

Скорей! Скорей!! Скорей!!!

Вперед! В бешеном упорстве опущены головы. Гнев порой ослабевает, уступая место какой-то великой печали и безнадежности. Если бы кто-нибудь преградил им дорогу, они растоптали бы его насмерть. Если бы правительство выставило против них вооруженные силы, они у солдат вырвали бы внутренности. Если бы кто-нибудь указал им, где их невидимый враг, они задушили б его голыми руками. Но враг притаился. Не видно и вождей. Маленькая горсточка коммунистов затерялась в толпе. Самое большее, что удастся им, это кое-где переключить отчаяние в действие. Но руководить всей толпой они не в состоянии. Социал-демократическая партия стоит на страже, «дабы серьезных нарушений порядка не было».

Головные отряды устали. Но задние продолжают подгонять.

Скорей! Скорей!! Скорей!!!

Из окон «Гранд-отеля» летят на мостовую тяжелые зеркала, фаянсовые вазы, золоченая мебель.

Кривой скуластый рабочий забрался на газовый фонарь и что-то кричит оттуда. От напряжения лицо его налилось кровью. Но голос его тонет в общем гуле, и рука, указывающая на площадь Шварценберга, опускается.

Тысячные толпы демонстрантов сворачивают с бульвара. Они идут громить Кернерский проспект.

Тяжелая дубовая дверь «Казино Шварценберга» вылетает с грохотом пушечного выстрела. Осколки венецианских зеркал вестибюля острыми брызгами осыпают передовых.

В огромном зале второго этажа — индейские вигвамы из желтого шелка. Шелк шатров разлетается в клочья. В одном вигваме спят, обнявшись, две полуголые женщины. Их будит дикий хохот. Они вновь закрывают недоуменные глаза, словно хотят спастись от тяжелого кошмара. Их выбрасывают на улицу, передавая из рук в руки.

Толпа напирает. С силой, способной снести плотину из железобетона. Но в передних рядах люди устали. За военным министерством начинают замедлять шаг. У памятника Тегетофа ряды начинают редеть. Куда же итти дальше? Какой смысл?

— Который час?

— Половина шестого.

— Поздно. Я должен спешить в больничную кассу. Мой Курт болен. Лежит четвертый день, а врача все нет и нет. Я обещал жене…

— Мне надо в ломбард, проценты заплатить…

— Через Бельведер короче.

— Там не пройти, там все еще идут.

— Домой!

Домой, в нетопленную квартиру, где ждут голодные дети и отчаявшаяся жена. Ждут, сами не зная чего. Ведь им хорошо известно, что ждать нечего.

Домой!

А завтра снова на завод. Туда придет кто-нибудь из «старших товарищей» и скажет краткую речь: